О "теории фрустрации"

Из журнала "Вопросы философии", № 5, 1953 г., стр. 220-224.

Против реакционной теории в психологии

Среди различных течений и теченьиц современной реакционной, антинаучной психологии довольно широкое распространение в буржуаз­ных странах получила так называемая «теория фрустрации». Согласно этой «теории», личность может развиваться лишь в таких условиях, когда она испытывает лишения и страдания, не имея возможности удовлетво­рить свои насущные потребности. Политический смысл этого основного тезиса «теории фрустрации» заключается в признании социальных бед­ствий: войн, безработицы, капиталистического гнета — необходимыми для развития личности. С точки зрения подобной «теории», в обществе, где все направлено к максимальному удовлетворению материальных и куль­турных потребностей людей, где все служит задаче обеспечения интересов народа, т. е. в условиях строительства социализма и коммунизма, сколько-нибудь успешное развитие личности якобы невозможно.

Слово «фрустрация» буквально означает неудача, напрасное ожи­дание. «Теория фрустрации» и призвана внушать, что страдания, испыты­ваемые в условиях империализма миллионными массами, необходимы, так как они будто бы обусловливают духовное совершенствование человека. Разного рода наукообразные выкрутасы псевдоученых психологов, име­нуемые «теорией фрустрации», призваны служить прикрытием этой ци­ничной издевки над лишениями людей.

Любую неудовлетворенность, испытываемую людьми, сторонники этой «теории» стремятся изобразить как всеобщее и необходимое условие не только развития личности, но и жизнедеятельности организма вообще.

За исключением потребности в воздухе, рассуждает, например, Саймондс, все остальные потребности никогда не удовлетворяются полностью в каждый момент жизни. Но это лишь... на пользу человеку, так как толь­ко благодаря конфликтам он способен развиваться и достигать зрелости в окружающем мире.

«Теория фрустрации» обращена главным образом к биологическим потребностям людей. Она подчеркивает, например, «благодетельное» зна­чение для развития личности мучений из-за голода, жажды, болезней и т. п. «Теория фрустрации» пытается доказать, что народные бедствия необхо­димы для того, чтобы могла развиваться «сильная личность». Это — спо­соб оправдания атомной и бактериологической войн, блокады, массовых средств уничтожения людей.

Толкование законов развития личности как законов извечных, биоло­гических нужно «теории фрустрации» для того, чтобы представить спе­цифические условия формирования индивидуальности, характерные для капиталистического общества, как условия всеобщие и необходимые для всякого общества на любой ступени его исторического развития. С точки зрения «теории фрустрации» надо было бы, повидимому, считать, что ма­ксимальное удовлетворение потребностей человека, — закономерное для социалистического общества, — противоестественно, так как оно противо­речит-де биологической сущности организма, который всегда в чем-нибудь должен испытывать нужду. Лишения из-за голода, войны, нищеты «есте­ственны», так как только благодаря этому организм, видите ли, проявляет свою активность. Такова рабовладельческая, людоедская, мальтузианская сущность этих рассуждений.

«Теория фрустрации» исторически и идейно возникла на основе кон­цепций Фрейда, Адлера, так называемой «динамической психологии». Их общая идейная основа заключается в утверждении, что главную роль в развитии личности играют филогенетически древние мотивы поведения. Один из современных сторонников динамической теории, Диссеренс, вы­ражает эту мысль в такой форме: «Энергия мотива изменяется прямо со­ответственно его примитивности» (Disserens, Charles, and Vaughu. The experimental Psychology of Motivation Psychol. Bullet. 28. № 1. 1931).

Степень филогенетической древности мотивов, которую принимают за исходную и определяющую развитие личности, у различных представите­лей «теории фрустрации» различна. В большинстве случаев за исходные и определяющие принимают мотивы поведения животных — голод, жажду, половой инстинкт, инстинкт самосохранения и т. п. Исходя из этого, счи­тают возможным искать обоснования «теории фрустрации» путем экспе­риментов над крысами, заставляя их голодать, испытывать страх, боль и другие «лишения» и «расстройства». Имеются, однако, и такие «иссле­дователи», которые останавливаются на более поздней филогенетической ступени, на чисто человеческих мотивах, возникающих, по их мнению, на первом этапе развития человечества. В этом случае за исходные и опре­деляющие они принимают такие мотивы, как самоуважение или ощуще­ние поддержки. Неудовлетворение именно этих мотивов лежит, как они полагают, в основе «фрустрации».

Несмотря на то, что во втором случае речь идет как будто о социаль­ных мотивах, однако чувство самоуважения или чувство взаимопомощи, понимаемые как «вечные» человеческие мотивы, тем самым лишаются всякого конкретно-исторического и подлинно социального содержания.

Легко понять, в чем заключается истинный смысл признания веду­щей роли наиболее древних побуждений в развитии личности. Если те мотивы, неудовлетворение которых лежит, с точки зрения «теории фрустра­ции», в основе развития личности, вечны и  неизменны, то вечны и неиз­менны также законы развития личности и объективные условия, от которых она зависит. В социалистическом обществе многие «филогенети­чески древние мотивы» — голод, страх за свое будущее, унижение чело­веческого достоинства — полностью исчезают. Тем хуже для вас, заявляет «теория фрустрации», вы не в состоянии развивать свою личность, так как исчезли побудительные мотивы поведения.

Исходя из господствующей роли филогенетически древних мотивов, сторонники «теории фрустрации» пытаются объяснить процесс индиви­дуального развития человека.

Филогенез отражается в онтогенезе. Филогенетически древние моти­вы с наибольшей обнаженностью и интенсивностью выступают-де в ран­нем детстве. Неудовлетворение этих примитивных мотивов в раннем дет­стве играет, согласно «теории фрустрации», решающую роль во всем по­следующем развитии личности.

Так возникает убеждение в фатальной предопределенности личности событиями раннего детства.

Но ведь чем старше ребенок, тем больше и глубже он усваивает опре­деленное мировоззрение, нормы, идеалы, поведения. Политический смысл «теории фрустрации» в этом плане заключается в полном отрицании клас­совой и вообще социальной типичности личности. Вместо социальной сущ­ности «теория фрустрации» признает мифическую, внутреннюю энергию, с помощью которой разные люди преодолевают «фрустрации» раннего дет­ства. В зависимости от мощности этой энергии складывается, мол, в боль­шей или меньшей степени личность человека.

Развитие личности сводится лишь к бесконечному повторению кон­фликтов раннего детства. В зависимости от возраста изменяется лишь форма маскировки подлинных мотивов, а содержание конфликта остается якобы все время тем же самым.

Рассмотрим центральное положение «теории фрустрации» о положи­тельной и при том решающей роли в развитии личности неудач, страдания.

С точки зрения этой «теории», при достаточно сильном неудовлетво­рении возникает защитная реакция на переживаемую травму. Эта за­щитная реакция заключается в том, что источник неудовлетворения пере­живается как враждебный субъект, как активный «виновник» неудовле­творения. В качестве такового он становится объектом агрессивной реакции.

Такая агрессивная реакция имеет, как правило, иррациональный ха­рактер, подобно тому как ребенок, получив ушиб, с досадой ударяет по неодушевленному предмету, видя в нем виновника испытываемой им боли. Агрессивная реакция может направляться не только против внешне­го предмета, но и против самого себя. Тогда она выражается в раскаянии, самообвинении, в самобичевании. Благодаря такой разрядке ликвидируется «напряжение».

Различные формы агрессивных реакций и создают якобы целый ряд установок и отношений личности. Ясно, что тем самым поведение чело­века рассматривается как стихийное, бессознательное. Устраняется необ­ходимость осознания обстановки и истинных условий, порождающих неосуществимость желаний и стремлений человека. Примитивное, по существу, животное отношение к действительности — так расцениваются людские поступки в «теории фрустрации».

Иррационализм — типичный и характерный признак идеологии гибну­щего класса. Гибнущий класс не верит в силу разума, так как разум от­крывает лишь неизбежность его гибели.

Иррационализм «теории фрустрации» неизбежно приводит к иррацио­нальным и субъективистским приемам истолкования конкретных фактов. В этом отношении «теория фрустрации» родственна фрейдизму. В оши­бочных и навязчивых образах, обмолвках, ассоциациях, сновидениях сто­ронники этой «теории» видят символическое проявление агрессивных реак­ций, связанных с событиями раннего детства. Реакционная, людоедская «теория фрустрации» лишена научного обоснования. Ее фактическую несо­стоятельность проиллюстрируем данными нашего исследования психологи­ческих конфликтов.

Для исследования были использованы случаи психологических кон­фликтов, возникших на основе острой потери трудоспособности или неожи­данной отрицательной оценки трудовых и общественных свойств лично­сти. Исследование проводилось на нескольких заводах и в институте и сочеталось с соответствующей воспитательной работой. Оно охватывает свыше семидесяти случаев.

Психологический конфликт — это глубокое потрясение личности, про­являющееся в подавленном настроении, в потере или ослаблении интере­сов, пониженной трудоспособности, утрате или ослаблении прежних свойств характера и т. п. Совершенно очевидно, что неудовлетворение ка­кого-либо слабого, поверхностного мотива не может вызвать психологиче­ского конфликта. Только неудовлетворение очень глубокого и активного мотива может вызвать потрясение личности.

Какую же роль в психологических конфликтах передового советского человека играют элементарные филогенетически древние мотивы и моти­вы, созданные и воспитанные в социалистическом обществе?

Ответ на этот вопрос надо искать в анализе, например, трудовых кон­фликтов. Объективная ситуация, порождающая такой конфликт, заключается или в умалении трудовой чести или вообще в отрицатель­ной социальной оценке моральных качеств советского человека. Психоло­гический конфликт возникал после полученного выговора по работе или в результате осуждения работы товарищами на собрании или, наконец, когда наблюдаемый сам убеждался, что недостаточно хорошо справляется со своей работой. Конфликт наступает и после того, как наблюдаемый на­рушил свой общественный долг, пожертвовал насущными интересами кол­лектива и т. п. Мы отмечали также психологические конфликты, возникшие после необоснованного обвинения, наблюдаемого в плохом выполнении им своих общественных обязанностей. Во всех этих случаях в жалобах и вы­сказываниях наблюдаемых наиболее ярко и полно отражаются мотивы, исторически новейшие, типичные и характерные именно для советского че­ловека, — мотивы трудовой чести, служения коммунистической Родине, пре­данности делу коммунизма и т. п. Но жалобы и высказывания наблюдае­мых, взятые сами по себе, могут быть еще оспариваемы в качестве надеж­ных показателей подлинных причин конфликта. Можно ведь допустить, что в этих жалобах проявляется тенденция приукрасить свою личность как в собственных глазах, так и в глазах окружающих, стремление объяснить свое поведение с точки зрения присущих нашему обществу нравственных норм поведения. Разобраться в этом вопросе помогают два чисто объек­тивных критерия. Первый — это сопоставление аргументации с биогра­фией наблюдаемого. В ряде случаев мы отмечали при этом несколько по­вторяющихся и однородных конфликтных ситуаций, которые вызывали одновременно и психологический конфликт и одинаковый способ действий. Если конфликт возникает повторно при одинаковых обстоятельствах и проявляется в одинаковом способе действий, — следовательно, неудовле­творение связано именно с данной объективной ситуацией. Другим объек­тивным критерием подлинных мотивов конфликта служит ход и исход конфликта. Если конфликт разрешается только тогда, когда наблюдаемый находит новые пути восстановления своей трудовой полноценности или когда он реабилитирует себя полностью в глазах своего коллектива, это означает, что в своих жалобах на оскорбление трудовой чести и достоин­ства советского человека он отражал подлинные причины конфликта.

Эти примеры исследования психологических конфликтов не откры­вают нам чего-либо нового, неизвестного в психологическом облике совет­ского человека. Вся наша общественная практика, опыт Великой Оте­чественной войны и послевоенного восстановления страны с достаточной очевидностью говорят о глубине и силе таких мотивов, как преданность делу коммунизма и нашей Родине, творческое коммунистическое отноше­ние к труду и т. п., — мотивов исторически новейших, специфичных для советского человека.

Изучение психологических конфликтов позволяет опровергнуть и дру­гое положение «теории фрустрации» — о якобы фатальной предопределен­ности развития личности в результате неудовлетворения потребностей в раннем детстве. «Динамическая психология» могла придать некоторую правдоподобность этому положению только потому, что анализировала хронических невротиков. Психологический конфликт невротика нельзя, естественно, объяснить только той объективной ситуацией, которая непо­средственно предшествовала конфликту. Нужно искать, какие условия жизни в прошлом, вплоть до обстоятельств раннего детства, сделали че­ловека невротиком.

Однако в противоположность «динамической психологии» мы изуча­ли не хронических невротиков, а людей нормальных, переживших психо­логический конфликт недавно. Самое тщательное изучение истории лич­ности не обнаруживает при этом в раннем детстве никаких невротических проявлений или конфликтов. Крайне неправдоподобно поэтому, чтобы неудовлетворение первичных мотивов в раннем детстве не дало в свое время никакого заметного эффекта и эффект этот обнаружился бы только в зрелом возрасте и притом в связи с такой объективной ситуацией, кото­рая совершенно невозможна в раннем детстве.

Вот почему имеются все основания утверждать, что подлинной при­чиной конфликта является непосредственно предшествовавшая конфликту объективная ситуация, а не филогенетически древние мотивы.

Из сказанного вытекает и дальнейшее. Неудовлетворение мотива, действительно, является необходимым источником активной деятельности человека. Лишь потому, что человек не в состоянии полностью удовлетво­риться настоящим, он стремится к лучшему будущему. Но напрасно враги социализма постоянно вопят, что человеку нужен кнут голода, нищеты, безработицы, войны, чтобы побуждать его к труду и творчеству. Вовсе не отсутствие реализованных потребностей, а, наоборот, именно удовлетво­рение испытываемых потребностей ведет к возникновению новых, все бо­лее широких и разнообразных потребностей людей. Маркс и Энгельс писали: «...Сама удовлетворенная первая потребность, действие удовле­творения и уже приобретенное орудие удовлетворения ведут к новым по­требностям, и это порождение новых потребностей есть первое историче­ское дело» (Соч. Т. IV, стр. 18).

Не из-за лишений — разочарования и страданий — советские рабочие становятся передовиками производства. Наоборот, рост материального благосостояния народа, подъем культуры и техники определили распро­странение стахановского движения.

Подлинные движущие силы развития личности нужно искать не в конфликте, а вне его, в той продуктивной трудовой и общественной дея­тельности, которая формирует идейные мотивы.

Физиологической предпосылкой разрешения конфликта служит вос­становление работоспособности коры, утраченной или пониженной из-за перенапряжения нервных процессов в критической ситуации конфликта. Такое восстановление достигается благодаря предшествовавшему разви­тию охранительного торможения. Но эти физиологические предпосылки восстановления легко создаются лишь тогда, когда в силу объективных общественных условий имеются налицо все возможности для осуществле­ния социально ценных целей.

Лишь в социалистическом обществе при максимальном удовлетворе­нии материальных и культурных потребностей человека становится воз­можным действительный и полный расцвет личности.

Иезуитское оправдание страдания, лейтмотив «теории фрустрации»,— это новая гнилая попытка оправдать посредством словесных трюков, со­физмов и мифов о психологической и физиологической сущности психоло­гических конфликтов социальные бедствия людей в условиях капитали­стического общества.

В. С. Мермин (Казань)