Голод

ГОЛОД. Как острое, массовое, периодиче­ски повторяющееся бедствие голод имел и имеет место во всех докапиталистических фор­мациях, характеризуемых низким уровнем развития производительных сил в сельском хозяйстве.

Так, в средневековой Европе голодовки представляют одно из характернейших яв­лений эпохи. Низкий уровень техники фео­дального периода обусловливал невысокие урожаи даже в благоприятные годы и ста­вил сельское хозяйство в полную зависимость от метеорологических условий. Крестьянство, в большинстве несвободное, принуждено бы­ло отдавать прибавочный продукт (а ино­гда и часть необходимого) сеньору, церкви, а потом все растущую долю — сборщику ко­ролевских налогов; оно всегда находилось на границе нужды и за немногими исклю­чениями не могло делать достаточных запасов. Довольно было одного неурожайного года, чтобы вызвать крайнюю нужду; два неурожайных года уже обозначали страш­ное бедствие.

Другой причиной голода были ча­стые в средние века войны, обычно сопровождавшиеся грабежом и разорением дере­вень и уничтожением урожаев. Не только мелкие войны феодальной эпохи, но и боль­шие войны эпохи раннего капитализма (осо­бенно Столетняя война, см.), которые велись при помощи наемных банд, разоряли кре­стьянство и вызывали голод.

Слабое развитие обмена в феодальную эпоху не давало воз­можности широкого подвоза из незатрону­тых голодом местностей; при этом боль­шинство крестьянства не располагало до­статочными денежными средствами для закуп­ки хлеба, особенно в годы голода и разо­рения и связанного с ними огромного роста хлебных цен. Подвозу хлеба и выравнива­нию цен мешала, кроме общих условий об­мена, также политика территориальных го­сударей, воспрещавших вывоз хлеба из своих владений или облагавших вывозной или привозной хлеб огромными пошлинами. Все эти условия делали голодовки обычным явлением в средневековой Европе и до край­ности обостряли связанные с ними бедствия.

Хроники сильно преувеличивают частоту и продолжительность голода, рассказывая о го­лодных периодах в десять и более лет. На­стоящие голодовки продолжались обычно не долее двух, самое большее трех лет, но бы­вали близкие к голоду периоды плохих урожаев, вызывавшие длительное вздорожание хле­ба.

Большинство голодовок носило ограни­ченный локальный характер. Рассказы хроник о голодовках, охватывавших всю Фран­цию, Германию или Италию, часто основа­ны на ограниченности кругозора авторов. Но известны нередкие случаи больших го­лодовок, охватывавших огромные районы, хотя очень трудно точно установить их гра­ницы, равно как и число и продолжитель­ность этих голодовок.

До 9 века у нас во­обще недостаточно материала о голодовках. Наблюдения над последующими веками со­здают впечатление, что число голодовок все возрастает; 11 и 12 вв. являются едва ли не самыми голодными в истории Европы; впро­чем, это впечатление может быть объяснено большим обилием источников. С 13 в. за­мечается общее снижение числа голодовок, что приходится приписывать наблюдающе­муся в это время общему росту сельско­хозяйственной техники и развитию обмена. В восточных частях Средней Европы, где культура имела более отсталый характер, это снижение наступает позднее.

Голодовки в средневековой Европе сопро­вождались страшными бедствиями. В хро­никах обычны описания ужасающей смерт­ности (цифрам редко можно верить); обыч­ны упоминания о людоедстве, об убийстве детьми родителей и родителями детей. Эпи­демии, столь характерные для средневеко­вой Европы, большей частью были следствием голода. Голод и мор — fames et mortalitas, fames et pe­st ilentia — обычное словосочетание в хрони­ках. Голодовки часто сгоняли с места зна­чительные массы населения. Целые деревни пустели, и голодающие толпами бродили по стране, спасаясь от голодной смерти. Обыч­но они направлялись к большим монасты­рям или городам, где рассчитывали получить подаяние. Хроники рисуют целые таборы голодающих под стенами монастырей и го­родов.

Иногда голод имел следствием и пла­номерное переселение. 12 век, когда начи­нается колонизация Заэльбья, был повидимому особенно голодным временем для Западной Германии, откуда шла эта колонизация. Голод содействовали также успеху некоторых кре­стовых походов. Голод 1095 г., охвативший территорию современной Бельгии, дал большое число участников первого крестового похода именно из этого района. Большой голод (1145-47 гг.) имел место и перед вторым походом.

Церковь объясняла голодовки как божие наказание за грехи. «Бич божий», «меч бо­жий» — обычные в таких случаях выражения в летописях. Хроники говорят о всякого ро­да небесных знамениях, предвещавших голод. Особенно зловещим признаком считались ко­меты. Астрологи объясняли голод влиянием не­благоприятного положения некоторых планет, особенно Сатурна. Народ часто приписывал голод козням ведьм и колдунов как живых, так и умерших.

Кроме мер церковной и на­родной магии, борьба с голодом велась пу­тем запрещения вывоза хлеба, но это лишь обостряло бедствие в наиболее поражен­ных местностях. Мало действительны были и практиковавшиеся государств, властью со времен Карла Великого попытки борьбы со спекуляцией путем назначения максимальных цен на хлеб. Особая правовая защита давалась переселенцам из голодных мест. Де­лались попытки чрезвычайного обложения в пользу голодающих. В числе других мер, принимавшихся государственной властью в борьбе с голодом, встречаем также запрещение пи­воварения. Но в общем власти редко делали что-нибудь для окрестного населения, если не считать разрешения просить милостыню в городе; лишь изредка встречаются хлебные раздачи, вызывавшиеся народными волнения­ми. Главная забота городских властей состояла в регулировании снабжения и цен в городе и в принятии полицейских мер в связи с ра­стущей в такие времена преступностью.

Су­щественней была помощь, оказывавшаяся де­ревенскому населению сеньорами и особенно монастырями и епископскими кафедрами, у которых чаще всего имелись хлебные запасы. Помощь своему крепостному крестьянству диктовалась хозяйственной заинтересован­ностью сеньора. В то же время она служи­ла средством закабаления свободного кре­стьянства, платившего за зерновые ссуды отра­ботками. Во время голодовок нередки были случаи продажи себя в рабство. Но, под­держивая крестьян, сеньоры старались от­делаться во время голода от многочисленной домашней прислуги и от наемных рабочих, которые порой принуждены были объединяться в разбойничьи банды. В 14 в. деревенскому населению приходилось устраивать союзы для борьбы с такими бандами. К концу сред­невековья в странах, где разрушается фео­дальная связь между крестьянином и сеньором, падает и заинтересованность сеньора в помощи крестьянину. Е. Косминский.

Такой же характер имели голодовки в античных и восточных странах. Во всех докапиталистических странах для сокра­щения губительных последствий голода принимался ряд мер.

На Востоке, где особые климатические условия придавали стихий­ным бедствиям гораздо большее значение, чем на Западе, деревенские общины, про­винциальные правительства и центральная власть восточных деспотий создавали це­лую систему амбаров разных видов на слу­чай стихийных бедствий. В Японии, Китае, Индонезии, Индии и других странах амбары («ценоуравнительные», «благотворительные» и т. д.) играли огромную роль, хотя ам­барная система стала здесь вырождаться в рычаг спекуляции на повышение и пони­жение хлебных цен и еще в гораздо большей степени в орудие ростовщической эксплуатации крестьянства. Англичане в Индии, голландцы в Индонезии разрушили эту амбарную систему, но ничем ее не замени­ли, и в этом именно и заключалась одна из причин массовых голодовок в 18 и 19 веках в этих странах.

Развитие рынка разрушило амбарную систему и в Японии. Впослед­ствии, после «рисовых бунтов», империали­стическая уже Япония была вынуждена со­здать в видоизмененной форме амбарную систему в виде системы государственных элеваторов, которые в случае хорошего урожая скупают и вывозят рис, а в случае плохого урожая ввозят рис, чтобы удержать на из­вестном уровне цены на него. Само собой ра­зумеется, что государственное регулирование цен на рис проводится в интересах помещика и кулака.

Голландский империализм в Индонезии под давлением последовавших в 19 веке массо­вых голодовок, унесших с собой миллионы жертв, также был вынужден создать систе­му деревенских «рисовых банков», которые ску­пали по определенным низким ценам рис и в случае недорода предоставляли натураль­ные займы крестьянам, взимая 25—30% на­турою. По мере расширения рыночных от­ношений и улучшения системы транспорта, система деревенских рисовых банков в Ин­донезии все более и более приходит в упа­док.

Вся амбарная система на Востоке, так же как накопление запасов у феодалов и монастырей на Западе, не могли побороть стихию естественных факторов, и перечисленные докапиталистические страны пережива­ли целый ряд массовых голодовок. В ос­новном эти голодовки были вызваны при­родной стихией и неумением с ней бороть­ся при низком уровне сельского хозяйства; общественные отношения лишь углубляли и обостряли стихийные бедствия.

Совершенно иначе стоит вопрос о голоде при внедрении капиталистического способа производства. «Крупная земельная собст­венность, — пишет Маркс, — сокращает зем­ледельческое население до постоянно пони­жающегося минимума и противопоставляет ему все возрастающее, концентрирующееся в городах промышленное население; тем самым она порождает условия, вызывающие непоправимую брешь в процессе общественного об­мена веществ, диктуемого естественными за­конами жизни, вследствие чего сила почвы расточается, и торговля выводит процесс этого расточения далеко за пределы соб­ственной страны» (Капитал, т. III, ч. 2).

Переход к капитализму знаменовал собой рост городов, расширение и углубление ры­ночных отношений между городом и дерев­ней, расширение и углубление неэквивалентного обмена между городом и деревней, между промышленностью и сельским хозяйством. Высо­кий органический состав капитала в про­мышленности по сравнению с земледелием, недостаток капитала у крестьянского хо­зяйства, некапиталистическое во многих случаях отношение крестьянина к земельно­му собственнику, налоговая эксплуатация крестьянства, низкие цены на крестьянские продукты, воздействие торгово-ростовщи­ческого капитала на крестьянское хозяй­ство обусловливают неэквивалентность об­мена между городом и деревней с точки зре­ния трудовой стоимости. В то же время об­мен между городом и деревней является неэквивалентным и с точки зрения агроно­мической, ибо этот обмен на деле ведет к агрономической (stoffliche) эксплуатации сельского хозяйства, к обеднению земли питательны­ми веществами (Каутский). И эта сторо­на неэквивалентного обмена особенно резко обрушивается на крестьянское хозяйство. Одну из причин неизбежной гибели крестьянского хозяйства Маркс видит как раз в обеднении и истощении обрабатываемой земли.

Огромное значение имеют с точки зрения развития капитализма также все учащающиеся эпидемии растений и живот­ных в условиях развития торгового земледелия. «Старые породы растений и скота, соз­данные естественным подбором, заменяются „облагороженными" породами, которые со­зданы искусственным подбором. Растения и животные становятся более требователь­ными; эпидемии при современных путях со­общения распространяются с поразитель­ной быстротой, а между тем хозяйничание остается индивидуальным, раздробленным, нередко мелким (крестьянское) и лишенным знания и средств» (Ленин).

Все эти при­чины объясняют, почему переход к капита­листическому способу производства, вообще, и первая стадия перехода к крупному ма­шинному производству, в частности, сопро­вождались во многих европейских странах учащением недородов и ростом размеров го­лодовок. Это особенно рельефно наблюда­лось в период промышленной революции в Анг­лии, Германии, Франции, Австрии и дру­гих странах. И чем медленнее развивается капитализм, вообще, и чем более мучительно развивается капитализм в сельском хозяйстве, в частно­сти, тем острее кризис, тем чаще голодовки, тем катастрофичнее их размер. Из европей­ских стран лучшим этому примером слу­жит Россия. См. ниже, Голод в России.

Подобные же явления только в гораздо больших размерах мы видим в восточных странах. В Китае после опиумной войны и тайпинского восстания, т. е. после насильственного вторжения иностранного капитала, не только учащаются, но и расширяются го­лодовки. Достаточно указать на то, что в 1927 г. была охвачена территория с населе­нием 9 млн. чел., в 1928 г. — с населением 57 млн. чел., в 1929 г. — 32 млн. чел.

Кроме ука­занных общих причин, империалистическая, помещичья, торгово-ростовщическая и на­логовая эксплуатация крестьянства, внеш­ние и гражданские войны и развал государ­ства здесь приводили к разрушению или упадку оросительных и осушительных сис­тем, дамб и плотин, выстроенных для борьбы с наводнениями, к уменьшению количества скота и общему упадку производительных сил в сельском хозяйстве. В то же время развал амбарной системы при слабом развитии со­временных средств транспорта до крайно­сти обострил последствия голодовок.

В Япо­нии до революции сверху в 1868 г., знамено­вавшей собой необычайное ускорение темпа капиталистического развития, в течение 150 лет имели место 25 крупнейших массовых голодовок, унесших с собой миллионы лю­дей и обусловивших то, что в течение полутораста лет народонаселение страны оста­лось стационарным (около 25 млн. человек).

В Индии переход к капитализму сопровождал­ся также истощением запасов и разруше­нием и упадком оросительных систем. Это привело к тому, что страна в течение второй половины 19 и в начале 20 веков пережила 19 крупнейших голодовок. По имеющимся, вероятно, преуменьшенным подсчетам, от го­лодовок погибло в 1769-1800 гг. около 12 млн. чел., в 1800-1850 гг. — около 2 млн. чел., в 1864-1901 гг. — около 19 млн. чел. Последняя огромная голодовка в 1918-19 гг. стоила жизни 13 млн. человек.

История Индонезии и Малайских государств также подтверждает положение Маркса о том, что переход к капитализму сопровождается истощением почвы и тем самым приводит к голодовкам. В этих стра­нах указанный процесс отягощался еще тем, что чрезвычайно быстрое распростра­нение торгово-технических культур (сахар­ный тростник, каучук, чай, черный перец и так далее) сразу отвлекало значительную часть лучших земель, отведенных раньше под рис, от производства средств питания для туземного населения.

Филиппины, Куба, Гаити, Египет и целый ряд стран Латинской Америки пострадали также именно от бы­строго введения торгово-технических куль­тур.

Если рассматривать внешнюю торгов­лю колониальных, полуколониальных и отсталых стран со странами империалистиче­скими, то становится очевидным, что первые вывозят преимущественно сельско-хозяйственные продук­ты и тем самым плодородие своей почвы. Агрономические убытки этих стран и убытки с точки зрения трудовой стоимости подры­вают их сельское хозяйство, приводят к деградации сельского хозяйства, к уменьшению урожайности (при­меры тому — Индия, Китай), к вырождению растений и животных, к постепенному исто­щению почвы.

Таким образом, переход к капитализму, независимо от естественных факторов, сопровождается учащением, углублением, ростом, расшире­нием массовых голодовок. Но на известном уровне именно развитие капитализма создает предпосылки для преодоления массо­вых голодовок. Необходимо, однако, констатировать, что пока даже в наиболее разви­тых колониальных и полуколониальных стра­нах капитал не стал еще настолько решаю­щим фактором, чтобы преодолеть истощение почвы, деградацию сельского хозяйства и тем самым возможность периодических острых голодовок. На это указывает хотя бы тот факт, что в 1928—29 гг. огромные территории Китая, Индии, Кореи, Туниса, Персии, Тур­ции, Кении, Бельгийского Конго были охва­чены массовыми голодовками. На это ука­зывает и тот факт, что за последнее время мы наблюдаем рост ввоза пищевых продук­тов в целый ряд колониальных стран (Ки­тай, Индия, Индонезия, Египет, Малайские государства и т. д.). Мировое разделение труда, районирование и специализация сельского хозяйства в мировом масштабе превраща­ются, таким образом, в источник величайших кризисов для колониальных стран.

Однако, переход к капиталистическому способу производства знаменует собой не только периодические голодовки. В колониальных и полуколониальных стра­нах, где в аграрном строе господствует еще помещичья собственность, где сильны еще докапиталистические остатки и пережитки, где развитие капитализма сопровождается относительным ростом деревенского насе­ления за счет городского (Индия, Китай), голод в силу общественных условий становится для огромных масс населения хроническим состоянием. Уже Маркс отметил при анали­зе докапиталистических форм земельной рен­ты, что продуктовая рента «может дости­гать такого размера, что является серьез­ной угрозой воспроизводству условий труда, самих средств производства, делает более или менее невозможным расширение про­изводства и приводит непосредственного произ­водителя к физическому минимуму средств существования. Так бывает в особенности в том случае, когда эту форму находит го­товой и начинает использовать торговая на­ция, завоеватель, как, например, англичане в Индии».

Не только в Индии, но также в Китае, Корее, Индонезии, Индо-Китае, Египте и т. д. рента продуктами в руках империа­лизма, помещиков и торгово-ростовщиче­ского капитала низвела уже миллионы не­посредственных производителей к физиче­скому минимуму средств существования. В Китае, по данным выборочных обследова­ний, от 50% до 80% всего деревенского насе­ления живет ниже даже китайского прожи­точного минимума, а положение не на много лучше и в других вышеуказанных колони­альных и полуколониальных странах. Нали­чие огромных слоев пауперизированного крестьянства, живущих ниже прожиточного мини­мума данных стран, является характерной чертой аграрных отношений колониальных стран в период империализма. Крестьянское искусство голодать (Hungerkunst), как Ка­утский называет недоедание, недопотребле­ние, превращается в массовое явление, ох­ватывающее десятки миллионов крестьян.

Что же касается социально-экономиче­ских последствий периодических массовых голодовок в условиях развивающегося капи­тализма, то следует отметить из них как наиболее важные следующие: во взаимоот­ношениях крестьянства с помещиками голод обозначает рост экономических позиций помещика и торгово-ростовщического ка­питала. Именно в случае голода наступает вздо­рожание средств существования и сырых материалов, «вздорожание их может при­вести к невозможности возместить их из выручки за продукт, простой неурожай мо­жет помешать крестьянину возместить семена in natura... следовательно он попада­ет в руки ростовщика и, раз попав к нему, никогда уже более не освободится» (Маркс). Голод обыкновенно сопровождается не только вздорожанием средств существования, но также и огромным падением цен скота, кре­стьянского инвентаря, крестьянской земли и тем самым чрезвычайно ускоряет концен­трацию земли в руках помещиков, купцов, ростовщиков. Голод означает оживление наихудших форм помещичьей и ростовщи­ческой кабальной эксплуатации; он чрез­вычайно ускоряет разорение и разложение крестьянства, его дифференциацию, как сви­детельствует, особенно ярко, опыт России, Китая, Индии.

В этом смысле голод подготовляет предпосыл­ки даже к расширению внутреннего рынка. Разорение мелких производителей в обще­стве развивающегося товарного хозяйства и капитализма означает создание, а не со­кращение внутреннего рынка (Ленин). Но голод в то же время влечет за собой уничто­жение огромной массы потребителей, упа­док производительных сил, уничтожение средств производства, выпадение из товарооборота большой массы сельскохозяйственных продуктов, и поэтому он непосредственно обозначает собой сужение рынка. При прочих равных условиях неурожай в Китае или в Индии приводит к сокращению вывоза текстиль­ных изделий в эти страны.

Сужение внутреннего рынка оказывается особенно чувствительным, если разорившиеся вследствие голода крестьяне не могут устроиться в промышленности в качестве пролетариев. А в колониальных странах, где промыш­ленность развивается медленно, это обычно и имеет место. Энгельс констатировал при­менительно к Германии и России возмож­ность такого переходного сужения внутрен­него рынка. Несомненно, что Индия и Ки­тай как-раз в наши дни переживают период сжатия внутреннего рынка.

Голод может наступить также вследствие революции, даже вследствие пролетарской революции, как временное, преходящее яв­ление. Французская революция сопровож­далась голодом. Опыт пролетарской рево­люции также подтверждает, что революция сопровождается временным, преходящим уменьшением производства, даже разруше­нием известного количества производитель­ных сил. Ленин неоднократно указывал на это. В программе Коммунистического Ин­тернационала этот тезис также находит свое отражение. Но временное, преходящее умень­шение производства и разрушение произ­водительных сил при диктатуре пролета­риата затем сменяются гигантским ростом производительных сил, продвижением к со­циализму. Тем самым голод как историческое понятие, свойственное всем досоциалистическим способам производства, сдается в архив. «Всякий прогресс в капиталистиче­ском земледелии есть прогресс не только в искусстве подвергать рабочего ограбле­нию, но вместе с тем и в искусстве ограбле­ния почвы, всякий прогресс во временном повышении ее плодородия есть в то же время прогресс в разрушении постоянных источников этого плодородия... Поэтому капиталистическое производство развивает технику и комбинирование общественного процесса производства лишь таким обра­зом, что в то же время подрывает источ­ники всякого богатства: землю и рабочего» (Маркс). Социализм уничтожает противоре­чия между городом и деревней, диспропорцию между производством и потреблением рабочего и тем самым снимает с порядка дня истории вопрос о голоде. Л. Мадьяр.

Голод в России. В дореволюционной России голод и связанные с ним эпидемии являлись постоянным и неотъемлемым элемен­том ее экономической жизни. По мере про­никновения в сельское хозяйство рыночных отношений, от века к веку, а начиная с 19 в. — от десятилетия к десятилетию — го­лодовки становились чаще и сильнее. Уже летописи 11—17 вв. упоминают о крупных голодах — 1024 г., 1230—31 гг., 1601—03 гг., приводивших к людоедству. В 18 веке было 34 голодных года, в 19 — свыше 40 (особенно крупные голода — в 1833 г., 1845—46 гг., 1851 г., 1855 г., 1872 г., 1891—92 гг.), а в начале 20 в. голодными оказались 1901 г., 1905 г., 1906 г., 1907 г., 1908 г., 1911—12 годы.

В той же последовательности растет и «территориаль­ный охват» голода: если в период 1880—90 гг. чи­сло голодающих губерний в неурожайный год колебалось от 6 до 18, то в 1890—1900 гг. минимум равнялся уже 9, а максимум — 29, для 1901—10 гг. соответствующие цифры были 19 и 49, а голод 1911—12 гг. охватил (за два года) 60 губерний.

Рост голода объясняется прежде всего не­уклонным обнищанием значительных масс крестьянства в итоге экономической и «внут­ренней» политики царского правительства: «капитал надвигался на русских крестьян при таких условиях, когда крестьяне свя­заны по рукам и ногам крепостниками-помещиками, крепостническим, помещичьим царским самодержавием» (Ленин). В этих условиях учащение недородов и рост разме­ров голода, обычно наблюдаемые при переходе к капиталистическому способу производ­ства, сказывались с особою силой: уже к концу 19 века массы находились «в состоя­нии постоянной «народной болезни» — недое­дания» (проф. Тарасевич): малейший неуро­жай обращал это недоедание в голод. Даже министерство внутренних дел вынуждено было в одном из своих отчетов признать (1908 г.), что «угроза голодною смертью яв­ляется ежегодно весьма возможною участью значительного числа земледельцев России».

При существовавших условиях только за­житочные крестьяне в состоянии были оправиться после голодного года; для мало­земельных голод означал полное разорение, приводя зачастую не только к распродаже скота, инвентаря, имущества, но нередко и к продаже или забрасыванию самого наде­ла.

В сильнейшей мере отражался голод и на здоровье населения: в итоге голодовок и замены хлеба всяческими суррогатами (см.) резко повышалась заболеваемость — по данным 1892—1913 гг., заболеваемость ти­фом и цингой в голодные годы повышалась в 3—4 раза, а в 1907 г., например, заболевания цингой дали увеличение на 528% по срав­нению даже с голодным 1905 г. В прямой связи с голодом стояли и падение рождаемости, высокая смертность детей, физическая сла­бость «выживших». Истощая деревню, голод тяжко сказывался и на городе, повышая, вследствие уменьшения сельско-хозяйственной продукции, дороговизну жизни, сокращая промышленное производство, и т. д. Таким образом, каждый возни­кавший на территории России Г. имел тен­денцию разрастись во «всероссийское бед­ствие, а из всероссийского бедствия — во все­российское разорение» (Плеханов).

Этому в решающей мере способствовали мероприятия царского правительства «по борьбе с голодом», охарактеризованные Ле­ниным в 1911 г. как «борьба с голодающими». В соответствии с общей «крестьянской» по­литикой царской власти, в основу мероприя­тий этих, официально ставивших себе зада­чей «обеспечение земледельцу средств к су­ществованию из будущего урожая», поло­жено было не устранение причин голода, не предупреждение голодовок, а лишь смягчение последствий наступившего голода, «подкармливание и подлечивание» крестьян.

Под этот «будущий урожай» выдавались про­довольственные и семенные ссуды, т. е. по­собия, подлежавшие срочному возврату; а так как еще, по мнению Николая 1, «афо­ризмами» которого определилась в сущности вся система царской продовольственной поли­тики до столыпинских дней включительно, «пособия, слишком легко получаемые, мо­гут ослабить деятельность поселянина в снискании себе пропитания собственным тру­дом», ссуды рассчитывались по нормам, носившим «зачастую явно издевательский ха­рактер». Права на получение голодной ссуды [пуд (16,4 кг) на взрослого, ¹/₂ пуда на ре­бенка в месяц по закону] лишены были все «работоспособные» от 18 до 55 л. (а в некоторых губерниях — и дети до 5-летнего возраста); в среднем число работоспособных принима­лось в 50% всего числа едоков; лишь по инструкции 1906 г. процент был снижен до 15%. Исключены были бесхозяйные, вдо­вы и сироты, которых предлагалось кормить сельскому обществу из «могущих оказаться излишков выданных ссуд». Каковы могли быть излишки, видно из того, что органы, распределявшие эти ссуды, руководились в среднем (вопреки закону) расчетом 48 п. в год на семью в 5—6 чел., тогда как даже для полуголодного существования требова­лось не менее 80 п. В некоторых губерниях нор­ма снижалась до 3¹/₂—4¹/₂ фунта (1,4—1,8 кг) на едока в месяц. В таких условиях даже получавшим пособие приходилось питаться зольно-навозным хлебом. Впрочем и разме­ры ссуд и распределение их сильно колеба­лись в отдельные голодные годы и по отдель­ным губерниям в зависимости от степени бесхозяйственности продовольствовавших органов и от размеров сопровождавших рас­пределение злоупотреблений. Печать много­кратно отмечала случаи, «когда богатеям доставались десятки пудов, а беднякам— золотники».

В несколько лучшем положении был скот, по отношению к которому правительство про­являло большую заботливость. С 1898 г. го­лодающим крестьянам разрешался выпас в казенных лесах, бесплатная заготовка сена на казенных луговых угодьях, льготная достав­ка сена по ж\д. На тех же «ссудных началах» (с выплатой в 3—5 лет) производилось снаб­жение кормами голодающих хозяйств: в 1898 г. на этот предмет израсходовано было 7 млн. р., в 1905—1906 гг. — 6 млн., 1906—1907 гг. — 8 млн., 1911—12 гг. — 9 млн. Наконец, в неко­торых губерниях делались опыты постав­ки лошадей на льготных условиях к началу полевых работ хозяйствам, потерявшим в голодный год лошадей. В 1898 г. распределено было таким образом 70 тыс. лошадей, в 1911—16 тыс. Выдавались и ссуды на прокорм: так, в Сибири во время голода 1911 г. выдали по 30 р. пособия на корову, не предпринимая никаких мер к кормлению людей: предпо­чтение это было вызвано стремлением со­хранить на прежней высоте экспорт сибир­ского масла.

Помимо ссудных операций, практиковались (с 1906 г.) продажа хлеба по заготовительным ценам и мелкий кредит: обе меры эти были направлены, однако, почти исключительно на поддержку «крепких» кре­стьян, т. е. кулачества.

Все эти меры, помогая голодающим в луч­шем случае кое-как «перебиться», вели ко все большему и большему закабалению ос­новных масс крестьянства. Действенность ссудных операций в данном отношении уста­новлена была еще практикой 15—16 веков, когда крестьяне брали у монастырей, бояр и дворян хлебные ссуды «на семена и емена», т. е. на посев и прокорм, входя таким путем в неоплатные долги; и в дальнейшем в исто­рии развития крепостного права «голодные ссуды» сыграли свою роль.

Такую же «за­крепощающую» роль играли и продоволь­ственные ссуды новейшей эпохи: они вво­дили крестьян в неоплатные долги. Полу­ченную в год подъема хлебных цен (притом с надбавкой накладных расходов, достигав­ших очень крупных размеров при той сис­теме закупок — через подрядчиков — которую практиковали не только правительствен, ор­ганы, но и земства) ссуду приходилось отда­вать в урожайные годы, когда цены на хлеб резко падали: за полученный пуд причита­лось к уплате фактически 3—4 пуда. Для большинства плательщиков это было абсо­лютно непосильно, так как они и в уро­жайное время не управлялись с «обычными» податями и налогами, взыскание которых про­должалось и в голодные годы с не меньшей строгостью, так как, по мнению правитель­ства, «недород отнюдь не может служить оправданием неисполнения крестьянами их податных обязанностей».

С какой энергией взыскивались налоги и недоимки, видно из того хотя бы факта, что во время голода 1911 г. по голодавшей Самарской губернии взы­скано было 20 млн. рублей недоимок. Кре­стьянской бедноте приходилось для выпла­ты итти в кабалу к кулаку: во многих мест­ностях бедняки в конечном счете по 3—4 дня в неделю работали не на себя, отраба­тывая — без надежды на окончательную вы­плату — кулацкие ссуды.

В связи с этим, голодные годы играли определенную роль в дифференциации крестьянства. Уже Энгельс в 1891 г. отмечал, что «голод ускорит разложение старой сельской общины, обогащение кулаков, превращение их в крупных землевладельцев и вообще переход земли из рук дворян и крестьян в руки новой буржуазии». Такое же «процве­тание кулаков» в связи с голодом 1891—1892 гг. отмечал Плеханов. И о том же повтор­но писал в своих статьях о голоде Ленин.

Закабаление бедноты кулачеству в итоге го­лодовок вполне отвечало духу правительст­венной аграрной политики с ее «ставкой на сильных». Сторонники ее не стеснялись да­же открыто заявлять, что «радикально во­прос о голоде будет решен тогда, когда зе­мля уйдет из рук слабых и пьяных в руки сильных и трезвых» (Келеповский).

Потеря земли или разрыв с землею на почве голода способствовали усилению отлива крестьянского населения в города и переселенчеству (см. Переселение). «В теории» выдача ссуд голодающим должна была про­изводиться без расходов от казны, из про­довольственных капиталов — натуральных (хлебозапасные магазины, учреждение ко­торых началось при Петре I) и денежных (введены при Николае I), на образование которых крестьяне обязаны были вносить опре­деленное количество зерна (1/2 пуда хлеба с каждой наличной души в год, по «Прави­лам» 1900 г.) или денег (48—52 коп. серебром с души). Но при том экономическом положе­нии, в котором находилась основная масса крестьянства, взносы исправно поступать не могли. «Идея накопления запасов оказа­лась неосуществленной, и вместо наличных запасов, достаточных для покрытия вызван­ных неурожаем потребностей, в руках учре­ждений имелись лишь списки задолженно­сти населения» (Столыпин, 1906 г.).

Даже по отчетностям свыше 50% оборотного фонда натуральных запасов числилось в не­доимках; на деле же фонд был еще меньше. Во время голода 1891—92 гг. в наличности оказа­лось менее 25% числившихся по ведомостям средств, а по некоторым губерниям — и того меньше (в Тульской, например, всего 5%). Это вынуждало правительство вкладывать в ссудные операции значительные суммы, пополняя отсутствие запасов закупкой хлеба на вольном рынке. За десятилетие 1870—80 гг. израсходовано было 2 млн.; 1880—81 г. стоил уже 11.568.170 р.; в 1891—1900 гг.  расход до­шел до 239.670.880 (за один голод 1891—92 гг. — 175 млн.); в 1901—1910 гг. — 357.282 тыс. (голод 1906—1907 гг. — 183 млн.); в 1911—1912 гг. — 170 млн. Расход этот был фактически безвозвратным, т. к. погашение ссуд, несмотря на все стро­гости местных властей, шло чрезвычайно туго: так, с 1891 г. по 1900 г. возвращено было из 240 млн. долга всего 19 млн. В виду яв­ной несостоятельности плательщиков, приходилось время от времени слагать недоим­ки «всемилостивейшими манифестами»: с 1891 г. по 1900 г. «списано» было, таким образом, в убыток 140 млн., с 1900 г. по 1905 г. — под угро­зой нараставшего революционного движения — еще 120 млн.

Вместе с тем правительству приходилось от голода к голоду все шире приме­нять систему «благотворительной помощи» (т. е. бесплатного кормления), так как чи­сло бедняцких хозяйств, не участвовавших в составлении продовольственных капиталов (чем определялось право на ссуду), все вре­мя росло.

Правительство неоднократно пыталось об­легчить бремя «голодных» расходов орга­низацией общественных работ; по проекту Столыпина (1906 г.) предполагалось даже сде­лать этот вид помощи единственным. Путь этот оказался на практике, однако, еще бо­лее бессмысленным и тяжелым для голо­дающих, чем система ссуд. В стремлении соблюсти экономию и не «набаловать мужи­ка» (а главное — не лишить помещиков воз­можности использовать дешевую «голодную» силу отвлечением ее на более выгодные ра­боты) правительство обратило обществен­ные работы в каторжные. «Временные пра­вила об участии населения пострадавших от неурожая местностей в работах, проводи­мых распоряжением ведомства путей сооб­щения и пр.» 15 сентября 1901 г. Ленин спра­ведливо охарактеризовал как «новый кара­тельный закон». Занятые на работах были поставлены в буквальном смысле в положение арестантов: они работали под наблюдением земских начальников, жандармских офице­ров и полиции; перевозка к месту работ про­изводилась под присмотром «особо команди­рованных министерством внутренних дел лиц», причем крестьянам не выдавались пас­порта, дабы лишить их возможности уйти с работ; заведующие работами имели право арестовывать работающих на трое суток безо всякого суда и следствия; выражавших протесты отправляли по этапу «на родину» как преступников, а генерал Анненков, прослав­ленный руководитель работ 1891—92 гг., да­же порол «непокорных» рабочих-крестьян. Плата на работах 1891—92 гг. была ничтожна, в некоторых местностях доходя до 9 ко­пеек в день на собственном пропитании. В последующие годы она была повышена, но даже в 1911 г. не превосходила 40-50 копеек пешему и 80 к.—1 р. — конному (при цене пуда муки 1 р. 70 к., овса - 1 р.).

Средства на работы ассигнованы были сравнительно значительные (в 1891—92 гг. — 15 млн. руб., в 1906—1907 гг. — 13 млн. р., в 1911—12 гг., когда об­щественные работы попытались сделать ос­новным видом помощи голодающим, — 42 млн. р.), но бесхозяйственность и хищения приводили к тому, что по прямому назначе­нию на заработную плату лишь в 1911—12 гг. (когда работы были несколько лучше организованы) была израсходована достаточная часть (84%) ассигнованных сумм, на общест­венных работах других голодных годов % был значительно меньше, а в расходах Ан­ненкова — заработная плата составила все­го 39%.

Работы производились по преи­муществу дорожные, гидротехнические, лесозаготовительные. Отсутствие сколько-ни­будь продуманного плана работ, недостаток технического надзора (один техник на не­сколько волостей) приводили к тому, что по качеству большая часть выполненных ра­бот оказалась никуда негодной. В некоторых губерниях, за отсутствием достаточных для нужных работ средств, изобретались «в пре­делах ассигнованной суммы» работы совер­шенно анекдотические, вроде запашки сне­га, перевозки снега из уезда в уезд, построй­ки моста на ровном месте посредине деревни, и т. п. Несколько лучшими по качеству были работы 1911—12 гг., но и они настолько не оправдали возлагавшихся на них надежд, что правительство отказалось от дальней­шего развертывания их и снова вернулось к ссудам.

Бессилие правительства в борьбе с голодом усу­гублялось еще тем исключительным бюро­кратизмом, который вообще отличал царское управление: дело «помощи голодающим» на­ходилось полностью в руках чиновников. Только на короткий срок либерального за­игрывания с общественностью оно было пе­редано земствам (по закону 1864 г.), которыми и проведена была продовольственная кампания 1867—68 гг. Но уже с 1873 г., когда, в связи с самарским голодом, губернское зем­ство имело неосторожность указать, что голод стоит в связи с «ненормальным экономиче­ским положением, обусловливаемым всем существующим строем крестьянского хозяй­ства, размером податей, превышающих пла­тежные средства населения, круговой по­рукой и т. д.», отношение правительства стало менее благожелательным. После про­довольственной кампании 1891—92 гг., чрез­вычайно неудачно проведенной земствами (отчасти по вине самого правительства, сокращавшего сметы, представленные земст­вами, в 5—19 раз, задерживавшего отпуск средств, и т.п.), недовольство ими со сторо­ны правительства приняло резкие формы, и «Временными правилами 12/VI 1900 г. по обеспечению продовольствием потребностей сельских обывателей», с последовавшим 17/VIII 1901 г.  «разъяснительным» циркуля­ром Сипягина, дело «помощи» было снова изъято из земских рук и возвращено в испы­танные руки бюрократии: губернаторских канцелярий и пр.

Устранение земств, «формально» опирав­шееся на ошибки продовольственной кампании 1891—92 гг. и вскрытые в связи с нею прямые и косвенные злоупотребления, стоя­ло в решающей степени в связи с нарастав­шей оппозиционностью земств: правительст­ву даже «земство по закону 1890 года» каза­лось ненадежным.

С тем большей опасливостью относилось правительство к «вольной» общественной по­мощи голодающим. Общественный отклик на бедствия голода в дореволюционную эпоху всегда бывал значителен, несмотря на все­гдашние старания правительства «замол­чать» голод или по крайней мере преуменьшить его размеры (в правительственных актах не допускалось даже слово голод: оно заменялось менее страшно звучащим словом «недород» или, как сказано в одном из рескриптов Александра III, «недород хлебных произве­дений»); но организуемая «обществом» помощь за редкими исключениями носила ан­тиобщественный, явно выраженный филан­тропический характер. В 1870-х гг. главны­ми организаторами помощи голодающим вы­ступали «Дамские комитеты», общества по­печения о больных и раненых воинах, при ближайшем участии разных «высочайших» особ. В последующие годы, до голода 1891—92 гг. включительно, «помощь голодающим» свя­зывается с именем Льва Толстого, высту­пившего энергичным пропагандистом и орга­низатором этой помощи. В 1891 г. на «благо­творительные» средства организовано было 8 тыс. столовых, 1,5 тыс. пекарен, продоволь­ствовалось свыше 5¹/₂ млн. чел.; движение этих лет несколько «демократизировалось», но наряду с разночинной интеллигенцией, учащейся молодежью и т. д., «на местах» рабо­тали в достаточном количестве и «хорошо воспитанные молодые люди из высшего об­щества» (Стандинг) — «помощь голодающим» продолжала еще оставаться «модной игруш­кой» светских салонов. Лев Толстой, как свидетельствует его переписка, сознавал, что он занимается «распределением блево­тины, которой рвет богатых», но должных общественных выводов отсюда не делал. Напротив, он стремился поставить все дви­жение под знак «нравственного совершен­ствования», работая, по собственному при­знанию, с мыслью «совсем не о голоде, а о на­шем грехе разделения с братьями». Конечно, работа в голодающих губерниях опреде­лилась в целом не толстовскими лозунгами, но сильный отпечаток «толстовства» она все-таки имела.

Резкий поворот от филан­тропии к общественности отметился только в конце 1890-х гг., особенно четко сказав­шись в начале 1900-х, в связи с назревавшими революционными событиями. Вместо «кружков» и т.п. дело общественной борьбы с голодом принимают на себя крупные об­щественные организации: создавшееся 16/XII 1905 г. «Общество помощи голодающим» вклю­чило 22 общественных объединения, среди них — Крестьянский союз, Всероссийский союз медицинского персонала, Железнодо­рожный, Учительский и т. д. Наряду с этим усилили свою деятельность и те общества, которые выступали и раньше на поприще борь­бы с голодом, как Вольно-экономическое, Пиро­говское общество врачей, Русское техническое, Московское общество грамотности.

В условиях революционных лет, правительство не ре­шилось на прямое запрещение деятельности этих обществ; оно попыталось создать им противовес в виде казенных по существу, но полуобщественных по обличью учреждений — Красного креста, Комиссии по борь­бе с чумою, Попечительства о трудовой по­мощи, объявленных «официальными» орга­низаторами благотворительной помощи в го­лодающих губерниях: государственное каз­начейство поддерживало только эти учре­ждения, и общеземская организация полу­чила разрешение на участие в борьбе с голодом только при условии вести работу под флагом Красного креста. Но, разрешив работу, правительство приняло меры к затруднению ее развития: оно передавало земцам лишь ничтожные суммы: в 1905 г. — 2,5 млн. руб. из 77,5 млн., ассигнованных на «благотвори­тельность»; в 1906—07 гг. — 5,8 млн. из 100. Земцы платили за это отказом от совместной работы по голоду с губернаторами, а Госдума 1906 г. зашла в своей оппозиции настоль­ко далеко, что отпустила из 50 млн., которые «испрашивало» на борьбу с голод министерство внутренних дел, всего 15 млн. на один июль месяц, предложив министерству вторично «войти с ходатайством». С другой стороны, радикальные элементы, группировавшиеся в «Обществе помощи голодающим», бойкоти­ровали общеземскую организацию за то, что она работает под флагом Красного креста.

С наступлением реакции, правительство прибегло к прямым запретительным мерам, монополия «благотворительности» была за­креплена за казенными людьми, и к голоду 1911 г. полномочия организовывать помощь го­лодающим оказались сосредоточенными в руках «особо благонадежных», или, говоря словами Ленина, «сыщиков»: «сыщик в ка­честве монопольного радетеля о голодаю­щих мог невозбранно пропивать в кабаках вверенные ему для голодающих суммы» (Ленин). Правительство мотивировало свой запрет антиправительственной пропагандой, которую будто бы вели работники «вольных» благотворительных обществ среди голодаю­щего населения. Это не отвечало действи­тельности. Несомненно голодовки 1890-х гг. сыграли определенную роль в развитии ре­волюционного движения как среди кресть­янских масс, так и среди интеллигенции, опытом страшных бедствий голода и практикой правительственной «борьбы с голодающими» убеждавшейся в необходимости коренного социального переворота, как единственного пути к экономическому и культурному подъе­му масс. В частности опыт голодных годов имел значительное влияние на судьбы на­родничества (см.).

Революционные организа­ции использовали конечно вопиющие фак­ты голода и связанных с ним правитель­ственных злоупотреблений (вроде громкого дела Гурко-Лидваля по хлебозаготовкам 1906—07 гг.) для разъяснения крестьянству, что «только в свержении царской монархии лежит выход к избавлению от голодовок» (Ленин), но они никогда не пользовались флагом «благотворительных» учреждений. Более того, и прокламации «крестьянских доброхотов», распространявшиеся среди го­лодающего населения в 1891 г., и кампании, которые вела революционная пресса («Искра» в 1901 г., «Рабочая газета» в 1911 г. и др.), били не только по «правительству, но и по либералам-филантропам».

Что же касается либе­ральной оппозиции, то она меньше всего думала о «нелегальных» — пропагандист­ских — методах борьбы, сосредоточивая свою оппозиционную деятельность в Госдуме и земских учреждениях. В итоге правительственных запретов голодная кампания 1911 г. проведена была исключительно силами и средствами правительства: даже общезем­ская организация не получила на этот раз ни одного рубля. Кампания эта лишний раз доказала справедливость беспощадной ха­рактеристики, данной Столыпиным в 1909 г. в проекте (так и оставшемся проектом) «Ново­го положения о мерах помощи населению»: «Нынешняя продовольственная система дей­ствует губительно на нравственность и мате­риальное благосостояние сельского населе­ния и убивает всякие зачатки стремления к культуре хозяйств».

После Октябрьской революции Советским республикам пришлось в первые же годы иметь дело с небывалым даже в летописях русских голодовок голодом 1921—22 гг., охватившим 35 губерний с населением в 90 млн., из которых голодало не менее 40 млн. Этот голод, со­зданный на базе долгого ряда предшество­вавших голодных годов 20 в., неимоверным истощением страны империалистской войной и последовавшими за ней гражданскими боями, явился тягчайшим «посмертным да­ром» свергнутого царизма. От голода 1921—22 гг. и его последствий погибло около 5 млн. чел.; смертность в эти годы повысилась в среднем в 3—4 раза [в Башкирии — с 2,8 (в 1919 г.  — 20) до 12,4, в Самарской губернии — с 2,8 до 13,9, в Кры­му — с 1,9 до 10,4, в Саратовской губернии — с 1,9 до 7,9, и т.д.]; при этом, особо тяжкие потери понесла беднота: так, данные по Воронеж­ской губернии, например, указывают, что смертность беспосевных достигала 23,2, в то время как малопосевных умирало всего 11,0, а много­посевных — 2,3. Голодное беженство опусто­шило до 10—20% дворов и хозяйств (одним из последствий этого «беженства» явились «беспризорные», см. Беспризорность).

Несмотря на чрезвычайную тяжесть бед­ствия, Советской власти удалось не только одолеть его мобилизацией всего государст­венного аппарата и общественных сил, рабо­тавших под общим руководством Централь­ного комитета помощи голодающим (ЦК помгола, см.), но и ликвидировать его по­следствия настолько, что поразивший в 1924 г. те же районы неурожай не сказался на раз­витии производительных сил. Подробности о голоде 1921—22 гг. и о мерах борьбы с го­лодом, как последствием неурожая, см. в статье Неурожай. С. Мстиславский.

БСЭ, 1 изд., т. 17, 1930 г., к.448-464