О причинах роста рабочего движения в России. Часть 1
Часто спрашивают, чем был вызван рост рабочего движения в России в конце 80–90 гг. XIX в., на базе которого удалось создать революционную партию пролетариата и подготовить три русские революции? Почему сегодня нет таких общественных условий для организации новой революционной партии?
Ответ очевиден: сегодня другие исторические условия, которые нельзя механически сравнивать с теми, что были в России во второй половине XIX в. Частная собственность, капитализм, эксплуатация, наёмное рабство, политический террор остались. Но производство ушло далеко вперёд, изменив формы и методы капиталистической эксплуатации и подавления рабочего класса.
В конце XIX в. российский империализм только выходил на большую дорогу высшей прибыли и международного разбоя, превращая Россию из феодальной империи в военно-феодально-империалистическую. Рабочее движение делало первые серьёзные шаги. У сегодняшних рабочих за спиной три революции, две мировые войны, победоносная диктатура пролетариата, контрреволюционная эпоха, реставрация капитализма в России, превращение нового российского капитализма в империализм.
Изменилось материальное положение рабочих. Нет массового голода. Сохраняется пока 8-часовой рабочий день. Нет широкого распространения фабричных казарм, большинство рабочих имеет отдельное жильё. Улучшились быт, охрана труда, относительно конца XIX в. выросла общая культура. Рабочие имеют возможность потреблять больше, чем пролетарии царской России. Буржуазия широко опутывает рабочих кредитами, привязывает к себе покупкой жилья, автомобилей и т. п. дорогих товаров. Действующий рабочий, если он собственник жилья по ипотеке или автомобиля по кредиту, имеющий «хорошую» зарплату, считает себя не пролетарием, а «средним классом». Говоря по-научному, типом мелкого буржуа с присущим ему реакционным сознанием. Добавьте к этому запугивание, одуряющую фашистскую пропаганду войны и шовинизма, ремонт автотрасс (для перевозки своих товаров, быстрой переброски войск и грабежа народа платными дорогами), благоустройство центральных городов, «бесплатные» обеды в школах и другое показное «благополучие», — верхушки, которые бросаются в глаза обывателю и по которым он судит, что правительство «хорошее», — и получите нынешнее состояние умов большинства. Приходилось слышать от рабочих: «Бороться не за что. Свободу на хлеб не намажешь, всегда были и будут рабы и господа. А власть нам не нужна, уже пробовали, ничего не вышло» — вот типичное настроение обывательской массы.
Рабочие по-прежнему связаны и собраны крупным производством. Но эти коллективы сегодня напоминают ткацкие фабрики 70-х гг. XIX в. в России. Рабочие, в основном, политически отсталые, организаций нет, каждый за себя. Немедленно по концу смены коллектив перестаёт существовать. Улучшить своё положение рабочие стремятся не дружной борьбой с предпринимателем, а поиском нового места или сделкой с администрацией — сверхурочной работой на износ или переходом в надзиратели.
Наиболее «передовым», поддающимся революционной агитации, является небольшой слой квалифицированных заводских, транспортных и энергетических рабочих, не имеющих частных домов, участков, дач, автомобилей, гаражей, ипотек и кредитов, живущих только зарплатой, проживающих в многоквартирных «советских» домах, в возрасте 40 –50 лет с зарплатой до 40 тыс. руб. Среди них чаще всего и появляются самые политически развитые и передовые рабочие-одиночки, вроде новых Моисеенко и Волковых.
Детский труд растёт, но пока в скрытых формах. Усиление эксплуатации пролетариата маскируется некоторым повышением номинальной зарплаты и «социальными» подачками. Но прибыли фашистской буржуазии настолько велики, что доля рабочего класса в национальном доходе постоянно уменьшается, идёт его относительное обнищание, малозаметное широким массам. Абсолютное обнищание через рост цен, инфляцию и поборы заметно лучше, однако рабочие стараются компенсировать его за счёт «добровольного» увеличения рабочего дня, роста интенсивности своего труда (чтобы получить «премию» или подработку) и уменьшения потребления семьи.
На такой экономической почве стоит нынешняя пассивность масс, которые пока что считают свои классовые интересы и политическую свободу ниже сиюминутного материального «благополучия». Обстоятельство, что это «благополучие» шаткое и иллюзорное, которое может рухнуть при капитализме в любой момент, что зажиточной и культурной жизни без свободы не бывает, — это обстоятельство нужно массам доказывать, начиная революционную агитацию и пропаганду почти «с нуля», на новом витке развития и в условиях, похожих на 1870-е гг. в царской России. Доказывать с учётом примера китайских «коронавирусных» концлагерей и украинской войны, где (там и там, но разными путями) империалистические правительства уже разорили сотни тысяч таких рабочих «благополучий».
О том, что было давно, написана огромная большевистская литература и, кажется, всё разложено по полкам. Но видно, сегодня нужно что-то вроде конспекта, где указаны не только общие, известные всем причины роста рабочего движения (зверская эксплуатация труда капиталом, политический гнёт и т. д.), но конкретные причины, более наглядные для нашей молодёжи, чем общие слова.
***
К 80-м гг. XIX в. стало ясно, что Россия быстро идёт тем же капиталистическим путём, что и главные промышленные страны. Никакой «особой» дороги, минуя капитализм, у неё нет. Земледельческая страна превращалась в аграрно-индустриальную. Крестьянское хозяйство всё больше становилось денежным, товарным. Деньги для крестьян становились всё важнее: надо было не только платить подати (деньгами), но и покупать товары, нужные в крестьянском хозяйстве. Но добыть деньги в своём маломощном хозяйстве для большинства крестьян было невозможно. Плата за аренду земли росла, а цены на продукты крестьянского хозяйства падали. Падала и плата за надельную землю, которую сдавала в аренду крестьянская беднота. За 6 лет плата за труд батраков снизилась с 33 копеек в день до 31 копейки. Массы крестьян разорялись, а батраки не могли прокормиться в деревне. Это привело к тому, что эти массы побежали в города на отхожие промыслы, наниматься на фабрики и заводы.
Но промышленность ещё не так велика, чтобы «проглотить» всю разорившуюся деревню. У ворот предприятий толпятся огромные очереди безработных, согласных на любую работу. Этим пользуются капиталисты, которые снижают расценки и ухудшают положение занятых рабочих.
Из-за дешевизны рабочей силы, высоких таможенных пошлин и устранения вследствие этого иностранной конкуренции русские фабриканты не видели особой нужды переходить от ручного труда к машинному. Особенно в текстильной промышленности господствует полукустарное производство с самыми ужасными формами эксплуатации рабочих, система выжимания пота, дикие средневековые порядки.
Зарубежные капиталисты, видя такое положение, устремляются в Россию в погоне за наживой. У себя, в Англии, Франции, Германии, Бельгии, им приходится сильно считаться с организованным движением рабочих. А в России рабочие ещё спят крепким сном. Почти всеобщее невежество, забитость и безграмотность служат залогом этого сна. Иностранные капиталы идут на юг России: в Донбасс, на Кавказ. Иностранные предприниматели быстро понимают, что в России большая прибыль обеспечивается не махинациями в парламенте, а нагайкой, полицией, военно-карательными отрядами против рабочих. Нагайки и пули оказались гораздо выгоднее всех конституций.
Это означало, что наплыв иностранных капиталов в Россию был вызван не только потому, что туда было трудно проникнуть иностранным товарам из-за больших пошлин. Европейских капиталистов манил полный политический застой. Русский царизм обеспечивал доходы иностранных капиталистов от посягательств рабочих. Здесь не было ни профсоюзов, ни какой-то другой организации рабочих.
В 70 –80-е годы XIX в. трудового народа России было почти не слышно. Трудящиеся были разобщены, покорно платили подати, исполняли всякую повинность, считали, что такая у них судьба — одни должны быть рабами, другие — господами. Когда крестьянам было нечем платить подати, тогда они покорно ложились под розги. Народ молча голодал в т. н. «недороды» и считал, что на это «воля божья». Если крестьянину кто-то давал ссуду под грабительские отработки, такого человека считали «благодетелем». Благодетеля видели и в фабриканте-заводчике, который давал возможность не умереть с голоду.
В 80-е годы XIX в. Россия была мёртвой страной, где царил полицейский участок. Революционное движение было представлено, в основном, народниками. Попытки небольшой кучки народников разбудить это спящее болото — сначала проповедью деревенского социализма, затем политическим террором — кончились полным разгромом борцов. После убийства царя Александра II правительство было напугано. Оно опасалось новой «пугачёвщины», думало, что народники связаны и опираются на самые широкие массы, и потому было готово идти на уступки. Но вскоре правительству стало ясно, что оно имеет дело не с народным движением, а с небольшой кучкой революционеров. Народ по-прежнему спит. Народ не опасен, потому что дальше петиций губернаторам и мечтаний о «мужицком царстве» дело у него не идёт.
Увидев пассивность масс, правительство тут же отбросило планы реформ и вернулось на старый путь реакции. С помощью виселиц, казематов, каторги и ссылки оно быстро расправляется с революционерами. Видя это, от революционеров быстро отходит интеллигенция, которая ещё недавно гордилась своей «принадлежностью к революции». Среди неё начинается разброд. Лучшая часть революционной интеллигенции уходит в себя, ударяется в толстовство (терпение, непротивление злу) и достоевщину (самосовершенствование, отказ от классовой борьбы).
Реакция душит Россию. Публицистику 70-х гг. XIX в. сменяет полицейская литература. Университеты превращены в фабрики бюрократии. Из гимназий выгоняют «кухаркиных детей» и политически неблагонадёжных «жидов». В гимназиях и школах преобладает муштра, военная подготовка и изучение мёртвых языков. Под запретом лучшие произведения Пушкина, Лермонтова, Толстого. За чтение Радищева и Чернышевского волокут в участок. От учителей требуют не искусства педагогики и науки, а способностей по сыскной части. Земские школы отдают под надзор попам и местным купцам, которые следят за «благонамеренностью» учителей. «Благонамеренным» считается учитель, который ставит много свечей в церкви и выпивает много водки в трактире, принадлежащем купцу.
Изящная литература кое-как сохранилась и отражала в себе с точностью настроение безвременья и безвыходности, которое царило в обществе. Упадок, беспросветная тоска, отсутствие каких бы то ни было идеалов у громадного большинства народа. Хищнические стремления наживы у верхов общества. У лучшей части молодёжи — мистицизм и копание в своём жалком «я». Сквозь тяжёлый кошмарный сон всей массы народа пробиваются стоны, какие издаёт забитая тягловая скотина. Всем кажется, что выхода нет, что муки и стон — это уже навсегда.
Революционное пробуждение масс сильно тормозили народники- «восьмидесятники». Они не понимали, что народ не пошёл за ними потому, что их программа была построена на утопической уверенности, что русское крестьянство является социалистическим по своему существу. Они считали, что крестьянин подготовлен к социализму жизнью в «миру». Но «мир» был полицейской общиной, которая держалась на круговой поруке по уплате податей и оброков. Революционеры-народники не оценили нового факта русской жизни — капитализма. А капитал быстро проник в деревню, заставил крестьян продавать свой хлеб, разбил общину и разделил её членов на кулаков, середняков и бедноту — пролетариев и полупролетариев.
Тем не менее, народники 80-х гг. упорно цепляются за общину. Они изобретают средства сохранить её и поставить преграды капиталу. Но все их изобретения, крестьянские банки, организованная продажа сырья и орудий земледелия — всё это лишь усиливает разложение крестьянства и ускоряет капитализацию деревни.
Народники 70-х гг. со своей революционной проповедью шли напролом. Себя они считали «героями», которым положено вести за собой «толпу». И они действительно были геройскими людьми. Совсем не то были народники 80-х гг. Эти отвергли риск борьбы. Их работа совпала с работой царской реакции по сохранению феодальных порядков и учреждений. Царское правительство опиралось на те же слои населения, которым служило народничество 80-х гг. Это народничество приветствовало мероприятия реакции по укреплению средневековых «устоев». Устои крепли, а вместе с ними крепло и убеждение масс в безысходности своего положения.
Народники 70-х гг. были революционными борцами, которые хотели опереться на массы, но не сумели этого и не смогли выразить их волю. Народники 80-х гг. были выразителями реакционных идей и интересов лишь зажиточных слоёв русского крестьянства. Эти народники не хотели видеть, что в России нет сплочённой и однородной массы народа, к которой обращались революционеры-семидесятники. Сословную жизнь всё больше вытесняла жизнь классовая. Рос класс рабочих и класс предпринимателей. Народники видели в капитализме аномалию, болезненное отклонение и считали, что нужно с ним бороться. Они не понимали созидательной работы капитала и необходимости сознательного и активного участия в этой работе того самого «народа», от имени которого они выступали.
Народники 80-х гг. не имели веры своих предшественников в немедленный революционный переход из царства кабалы в царство социализма. Они сторонники эволюционного, медленного перехода к социализму с помощью старой крестьянской общины и кустарного промысла. Этими реакционными средствами они пытались предотвратить капитализм.
Реакционность народников 80-х гг. была в том, что они отстаивали любой ценой мелкое крестьянское хозяйство. Они считали, что правительству не надо бояться «крепкого мужика», так как экономическое положение такого мужика заставляет его забывать даже очень крупные недостатки политического строя. Они приводили в пример Францию, где самым мирным и покорным элементом населения является крестьянин-середняк, мелкий землевладелец. Значит, надо наделить весь народ в России кусками земли, примитивными орудиями труда, лачугами на своём куске земли. Сделать всех трудящихся частными собственниками, хотя бы мелкими и мельчайшими. И тогда революции не будет. Пусть весь народ будет беден, бесправен, забит, главное — сохранить за каждым собственность на клочок земли. Поэтому-то самыми революционными элементами народа являются промышленные рабочие, не имеющие земли.
Отсюда народники делали тот вывод, что никакого рабочего движения в России быть не должно. Рабочего класса нет, а должен быть рабочий-землевладелец-частник. Он крепко связан со своей частной собственностью, боится её потерять, всегда может уйти с завода в деревню. И потому он будет думать не о революции, ибо она отнимет у него землю и частную собственность, а о том, как помочь правительству защитить эту собственность от революционеров. И потому да здравствует «община» рабочих — частных собственников, как верное средство против сознательного пролетарского движения, против классовой борьбы пролетариата против капитализма и всех его проявлений, как в экономике, так и в политике.
(Подобную политику развращения, разложения и подкупа рабочего класса ведёт сегодня фашистская буржуазия, экономически опираясь на огромные возможности современного производства, политически — на фашизм. Для классового мира ей нужны миллионы «зажиточных» рабочих-собственников, одураченных так, что считают свою личную собственность и жильё — своей частной собственностью, а предметы широкого потребления — милостью капиталистов и правительства.)
Народники не желали видеть, что капитализм в России есть и развивается. Это означало, что они отвергали все попытки сознательной борьбы с его проявлениями. А такая борьба возникала и разворачивалась сразу с двух сторон.
Доведённые до крайности тяжёлым положением и голодными заработками, рабочие стихийно восстают то там, то тут, пытаясь улучшить своё экономическое положение. Прежде и сильнее всего это стихийное рабочее движение шло в той части промышленности, где эксплуатация и гнёт были всего сильнее, где предложение рабочих рук сильно превышало спрос на них, где конкуренция между ручным (кустарным) и машинным (фабричным) трудом больше всего била по рабочим. Это была текстильная промышленность.
В этой отрасли положение русских рабочих было таким, которое было трудно представить себе даже западно-европейскому рабочему того времени. Рабочее время на машинных ткацких фабриках колебалось между 12 и 16 часами, а на фабриках с ручным трудом — от 16 до 20 часов. Если у рабочего не было прогулов, то на хлопко-прядильных фабриках рабочий-мужчина в среднем получал 10 руб. за 25 рабочих дней, женщина — 8 руб. (Для сравнения: околоточный получал жалованья 55 руб. в месяц, пристав — 95 руб., жандармский поручик — 150 руб.).
Из нищенского рабочего заработка в среднем хозяева удерживали на самоткацких фабриках от 6 до 7 руб. разных штрафов. Затем шли вычеты за баню, лекарства, челноки и другие ткацкие инструменты, на лампадное масло, за архиерейские молебны и т. д. Но и жалкий остаток после вычетов выдавался рабочим не деньгами, а принудительным отовариванием продуктов в фабричной лавке. Например, в г. Владимире ржаная мука на розничном рынке продавалась по 1 руб. за пуд (16 кг). А в фабричной лавке рабочие были вынуждены брать её по 1 руб. 30 коп. Фунт чая в городе стоил 1 руб. 60 коп., а в хозяйской лавке — 2 рубля. Перловая крупа в городе стоила 15 коп. за кг, тогда как в фабричной лавке за неё хозяин брал 25 коп. Фунт свежей говядины с костью в городской лавке стоил в среднем 85 коп., тогда как тухлятина в фабричной лавке сбывалась рабочим по 1 руб. 10 коп. И т. д.
(Тут надо отмести «аргумент» нынешнего тупого мещанина, что тогда корова стоила 3 рубля. Здоровая тёлка 8-ми месяцев на рынке в Твери в 1881 г. в апреле стоила 40–50 руб., в октябре — 25-35 руб. Средняя дойная корова 3-х лет, родившая одного телёнка, стоила от 50 до 100 руб., смотря по конкретному состоянию рынка и коровы. Вологодская дойная корова 3–4 лет, нормального откорма, с высокой жирностью молока и удоем 10 литров в день, могла стоить до 200 руб. Сколько нужно было трудиться рабочему прядильной фабрики, чтобы купить хотя бы яловую тёлку? Ответ: в тех условиях — бесконечно. Рабочий-текстильщик не мог её купить вообще, т. к. не было возможности откладывать на это деньги.)
Часто по договору найма рабочим запрещалось покупать что-либо в городе, в вольных лавках. Нередко хозяева фабрики навязывали рабочим совершенно не нужные им товары, которые потом эти же хозяева выкупали у своих рабочих, но уже за полцены.
Чудовищным было санитарное положение рабочих на производстве и в быту, в цехах и фабричных казармах. Даже примитивной охраны труда не было. Ядовитые испарения, жара, пыль, грохот, подъём непосильных тяжестей, отсутствие ограждений, неустроенные туалеты и умывальни — всё это пагубно отражалось на здоровье рабочих и их детей. Ежегодно фабриканты выбрасывали за забор тысячи калек, инвалидов и сирот.
Вот массовый и характерный пример положения рабочих в русской текстильной промышленности. В 1880 г. земская санитарная комиссия Московского уезда обследовала хлопкопрядильную фабрику капиталиста Хлудова в Ярцеве. В акте обследования говорилось: «Служа гнездом всякой заразы, миллионная фабрика Хлудова является в то же время образцом беспощадной эксплуатации народного труда капиталом». Это пишут не революционеры, а царские статистики и врачи. «…Работа на фабрике обставлена крайне неблагоприятно: рабочим приходится вдыхать хлопчато-бумажную пыль, находиться под действием удушливой жары и переносить удушливый запах, распространяющийся из дурно устроенных ретирад (туалетов). Фабричная администрация объяснила, что потому не принимается мер к улучшению ретирад, что в этом случае, с уничтожением миазмов, эти места превратились бы в места отдохновения рабочих, и их пришлось бы выгонять оттуда силой». Вопрос: какие же были условия жизни и работы на этой фабрике, если даже туалеты могли сделаться местами отдыха рабочих?
«…Работа идёт и днём, и ночью. Каждому рабочему приходится работать две смены в сутки, через 6 часов делая перерыв, так что, в конце концов, рабочий никогда не может выспаться вполне. При фабрике рабочие помещаются в громадном сыром корпусе, в 3 этажа, разделённом, как гигантский зверинец, на клетки или каморки, грязные, смрадные, пропитанные вонью отхожих мест. Жильцы набиты в этих каморках, как сельди в бочке. Каморка 35 м. куб. служит помещением — во время работ для 17 человек, а в праздники и во время чистки машин — для 35–40 чел. В каморках приходится по 1 м. куб. зараженного всякими испарениями и газами воздуха на человека»[1].
На текстильные фабрики рабочие нанимаются на год. Рабочие книжки на руки не выдаются. В них указана обязанность рабочих не покидать фабрики до истечения года. Но администрация имеет право прогнать рабочего в любой момент, если она «недовольна» им.
Штрафы были так велики и многочисленны, что отравляли всю жизнь рабочих. На некоторых рабочих насчитывались штрафы и разные вычеты до 15 руб. при заработке в 10 руб. Рабочие хлудовской фабрики на разборе дела о «бунте» жаловались мировому судье, что они работают изо всех сил, а их «выпускают с фабрики в одной рубашке, да ещё с долгами». Часто Хлудов, Морозов, Торнтон, Воронин и другие фабриканты — герои сегодняшнего обывателя — гнали рабочих с фабрик без всякого расчёта. На большинстве фабрик зарплату рабочие получали не деньгами, а съестными припасами и дрянной одеждой из хозяйских лавок.
Эксплуатация детского труда на фабриках велась в широких размерах. Из общего числа текстильных рабочих 25% составляли дети до 14 лет, 25,7% — подростки до 18 лет. Утомление детей на фабриках было так велико, что земские врачи часто видели случаи, когда дети, подвергшиеся увечью на фабрике, засыпали во время операции таким крепким сном, что не нуждались в наркозе.
Интересно, отдал бы нынешний обыватель своих малолетних детей на фабрику «цвета русской нации» Морозова или Хлудова?
Итог зверской эксплуатации рабочих состоял в том, что чистый доход русских текстильных капиталистов в те годы доходил до 50% в год, почти как у нынешних международных монополий.
Нашего фашиствующего обывателя не убеждают эти факты невыносимого положения русских рабочих, для него эти факты — выдумки большевиков, чтобы «оправдать заговор жидов против России». Между тем, это капля в море тех сведений, что дал о положении рабочих царский государственный и земский аппарат фабричных инспекций, земских комиссаров и врачей, мировых судей, полиции. Доходило до того, что жандармы уговаривали фабрикантов выдать зарплату рабочим, оборудовать для них туалет, снизить рабочий день, сделать вентиляцию и т. п. Но на это власти шли не по доброй воле, а принуждались силой и размахом рабочего движения.
Кажется, сказано довольно, чтобы понять причины подъёма революционного движения в конце XIX в. Ясно, что рабочие не могли долго выносить такой порядок вещей. Их недовольство должно было проявляться и действительно проявлялось — тем чаще и сильнее, чем дольше они оставались на фабрике. То есть по мере того, как они переставали чувствовать себя одновременно и рабочими, и крестьянами. По мере того, как капиталисты усиливали эксплуатацию и гнёт своих рабочих.
Подготовили:
С. Юдина, М. Иванов.
[1]См.: И. Песков. Фабричный быт Владимирской губернии, стр. 96-97. А. Дементьев. Фабрика, что она даёт рабочему, стр. 73. В. Погожев. Фабричный быт в Германии и России, стр. 25.