О причинах победы Октября. Часть 2

← Часть 1

3

Что происходило в русской армии? Большевики знали, что без перехода армии или хотя бы части вооружённых сил на сторону революции победа рабочего класса невозможна. И царская армия проходила школу нужды и революционного воспитания. Оборонческие настроения среди солдат постепенно изживались. Миллионы убитых и искалеченных беспощадно и жестоко открывали вчерашним крестьянам действительный смысл войны, её антинародный, грабительский характер.

К тяжёлому кошмару бойни присоединились невыносимые материальные лишения. Сырые, холодные окопы, полные грязи и нечистот, отсутствие горячей пищи, недостаток хлеба, вши — такой была общая картина фронтовой жизни русского солдата.

Испытывая снарядный, ружейный, патронный голод, армия руководилась бездарными генералами и обкрадывалась интендантами. Она терпела поражение за поражением. Солдаты очень быстро лишились веры в свои силы, не имели доверия к командирам, не знали или перестали понимать, во имя чего они воюют и гибнут сотнями тысяч. Плохо подготовленная, голодная и разутая, русская армия оставляла противнику города и целые области, десятки тысяч пленных. Тяжёлые поражения озлобляли солдат. В массе зрело недовольство, переходившее в брожение, а затем и в активные выступления. Солдат выводила из себя бестолковщина командования, неразбериха, «бардак», воровство. Они отказывались выполнять приказы, не шли в наступление, избегали боя.

По сведениям царской цензуры, более 60% солдат писало о росте пораженческих настроений. Особенно эти настроения усилились после наступления в Восточной Галиции, где солдаты столкнулись с хорошей организацией обороны и тыла отступивших в порядке германских войск, и после отступления из Галиции, когда стало ясно, что все солдатские жертвы были напрасными. Солдаты бежали с фронта, сдавались в плен или сами простреливали себе руки, ноги, чтобы попасть в тыловой лазарет.

От диких ужасов войны солдаты дезертировали. Дезертиры жили в страхе ежеминутной выдачи полиции и жестокой расправы. Но всё же предпочитали пребыванию на фронте полуголодную жизнь затравленного животного. К середине 1916 г. русская армия насчитывала уже 1 млн. 560 тыс. дезертиров.

Тяжёлое положение солдат становилось невыносимым из-за барского самодурства офицеров. На каждом шагу солдат преследовали мордобой и угроза взысканий за малейший проступок. Офицеры били солдат за промахи по службе, за не вовремя отданную честь, ослабленный ремень, за то, что не смогли достать водки и т. п. Командиры срывали на солдатах свои неудачи и зло за собственную бездарность. Причём, солдат чаще наказывали за пустяки, вроде недостатков внешнего вида, а не за слабую боевую подготовку, которой занимались мало. Солдаты писали домой письма, вроде этого: «Дорогая мамаша, лучше бы ты меня на свет не родила, лучше бы малюсеньким в воде утопила, так я сейчас мучаюсь». Солдатская масса, вчерашние крестьяне, ещё не сознавали, что стрелять и топить надо не себя, а своих угнетателей.

Но именно на такой почве всё более частыми становятся расправы солдат со своими жестокими начальниками. Ненавистные офицеры, в которых солдаты начинают видеть тех же помещиков, угнетающих родную деревню, гибли в бою от пуль своих солдат. Обычно в таких случаях виновники расправы оставались нераскрытыми. Офицеров убивали не только на фронте, но и в тылу, в запасных батальонах. Постепенно у солдат исчезала основа старой дисциплины — страх перед начальством. В армии учащаются случаи прямых выступлений солдат против командиров, и эти выступления всё чаще становятся массовыми, а не одиночными. Одиночные выступления почти всегда заканчивались трагически и без результата, поэтому солдаты начинают действовать коллективно. В 1916 г. на фронте начинаются своеобразные солдатские забастовки, когда роты, батальоны, полки и целые дивизии отказываются идти в атаку. Командование старается расстреливать «забастовщиков», отбирать оружие, но это становится делать всё труднее, так как солдаты других частей тоже бастовали и отказывались стрелять в товарищей, поскольку и там и там солдаты в одинаковых условиях, «…ходят чуть не босые, голодные и холодные, даже смотреть — душа сжимается. Как тут не бастовать».

Разложению армии сильно способствовали письма из дома, где говорилось об упадке крестьянских хозяйств от военных поборов и реквизиций, от новых налогов и отсутствия рабочих рук, о надвигающемся на семьи солдат голоде. Немало содействовали политическому прозрению солдат и классовые изменения внутри командного состава армии. Довоенный офицерский корпус был отборной, преданной «престолу», крепко спаянной помещичье-дворянскими интересами и родством классовой организацией помещиков. Царское правительство оберегало офицерский корпус от пополнения его разночинцами. Само офицерство боролось с проникновением в свою среду выходцев из низших классов.

Но война расшатала классовые устои этой замкнутой группы. Кадровое офицерство было сильно выбито в первые же месяцы войны. На их место правительство было вынуждено ставить «разночинцев», причём постепенно старая офицерская каста утонула в море офицеров из вчерашних адвокатов, учителей, чиновников, семинаристов, студентов и пр. Вражда «старых» офицеров к «выскочкам», демократизация офицерского корпуса усилили разброд в командном составе русской армии и объективно углубили противоречия во всей армии.

В целом, нелепое, бессмысленное для народа истребление человеческих жизней, дикий произвол начальников, бездарное командование, хаос и тяжёлые условия жизни разбудили к политике самых отсталых солдат. Правда, у многих солдат-крестьян война рождала ужас и отчаяние, поиски смерти как избавления от ада. Но появлялось всё больше таких, у которых война рождала желание найти выход, найти виновников бессмысленного кровопролития.

Какое-то время царской и буржуазной пропаганде удавалось отводить озлобление солдатской массы от правительства на «неприятеля». Всякое поражение армии объяснялось происками врага внешнего (немцев) и врага внутреннего — «жидов», поляков, украинцев, городских рабочих. В войсках командование поддерживало погромные черносотенные настроения. В полосе фронта погромы смели сотни еврейских местечек, разорили и согнали с мест десятки тысяч беженцев. Если в приказах упоминалось о еврейских шпионах, то солдаты понимали, что намечается отступление.

Больше становилось солдат, у которых война вызывала чувство ненависти к буржуазии и правительству. Чем дальше война затягивалась, тем сильнее росло озлобление против господствующих классов. Организованность в этот стихийный процесс вносила партия большевиков.

Большевики были поставлены вне закона, тем не менее, они с исключительной самоотверженностью вели работу в армии. Там, где солдаты сжимали винтовки, не зная, на кого обрушиться, большевики направляли возмущение солдат против правительства и капиталистов. Иногда солдаты, доведённые до озверения, искали выхода в бесцельных насилиях над «инородцами». Там большевики вели интернациональную агитацию, противопоставляя её мракобесию царизма и националистов. Каждый стихийный взрыв отчаяния солдатской массы большевики настойчиво старались превратить в организованное выступление против власти.

С другой стороны, партийной работе в армии помогало само правительство. В тылу на заводах и фабриках рабочим стоило лишь высказаться против тяжёлых условий работы, как таких рабочих брали на заметку и отправляли на фронт. Причём первыми старались отправить на войну тех рабочих, кто подозревался в близости к большевикам. Уже в начале войны царское правительство мобилизовало в армию 40% промышленных рабочих, насытив, таким образом, войска наиболее революционным элементом.

Кроме того, в рядах армии и флота было немало активных участников революции 1905 г. и бывших читателей большевистской «Правды». Среди таких солдат и матросов партия быстро находила преданных пропагандистов, проникая с их помощью всё глубже в солдатскую массу. Несмотря на террор правительства, большевикам удалось создать военные организации в ряде тыловых частей, где работа среди солдат облегчалась влиянием на них местных рабочих. Власти призвали в армию большевиков из Нарымской ссылки, что дало возможность создать сильную военную организацию в Томске. Рабочие забастовки в стране указывали солдатам на возможность революционного выхода. Рабочие демонстрации нередко братались с солдатами, солдаты присоединялись к демонстрантам. Присутствие солдат вынуждало полицию держаться в стороне, действовало на неё «успокоительно».

Большевики шли к солдатам с ясной программой и чёткими, понятными лозунгами, в которых отражались самые злободневные вопросы: требование выхода из войны, свержения самодержавия, передачи всей земли крестьянству, установления демократической республики, рабочего контроля над производством, вооружения народа и др. Опираясь на недовольство солдат, на жадную тягу к миру, разоблачая режим мордобоя, предательство и бездарность командиров, большевики осторожно, но настойчиво подводили заблуждающихся солдат к программе революционного действия.

Программа революционной борьбы заключалась в превращении империалистической войны в гражданскую войну. Только на этом пути пролетариат и трудящиеся могли вырваться из смертельного кольца войны, из тупика, куда страну завели царизм и буржуазия. Эта программа требовала конкретных действий. Революция во время войны есть гражданская война. А превращение войны правительств в войну гражданскую, с одной стороны, облегчается военными неудачами, поражением правительств, а с другой стороны, невозможно на деле стремиться к такому превращению, не содействуя поражению «своего» правительства. Единственной правильной политикой сознательного пролетариата, политикой действительного, а не на словах, разрыва «гражданского мира», признания классовой борьбы является политика использования рабочим классом всех и всяких затруднений своего правительства и своей буржуазии для их низвержения. А этого нельзя достигнуть, к этому нельзя стремиться, не желая поражения своему правительству, не содействуя такому поражению.

Лозунг поражения своего правительства был ведущим в большевистской тактике во время войны. Практической задачей было использовать пораженческие настроения среди солдатской массы и в стране, падение воинской дисциплины — для поднятия революционной активности рабочих и солдат. Нужно было разъяснить солдатским массам противоположность интересов империалистического «отечества» и интересов трудящихся, жизненную необходимость превращения империалистической войны в войну гражданскую. Это не означало, как намекали троцкисты, а за ними повторяет вся фашистская буржуазия до наших дней, помощи германскому империализму, взрыва мостов в России и т. п. Этим как раз-то, прямо или косвенно, занимались прогнившие насквозь верхушки царизма — Сухомлиновы, Андрониковы, Мясоедовы и т. п., а вместе с ними и монополисты Рябушинские. Превращение это означало подрыв сил царской монархии — самого варварского правительства в мире. Это означало упорную работу по революционному разложению армии, по революционной раскачке масс, продолжение и обострение революционной борьбы в условиях империалистической войны. Плеханов (меньшевики) заявлял, что военное поражение России замедлит её экономическое развитие. Троцкий и троцкисты грубо извращали лозунг Ленина о превращении реакционной войны в революционную, скрывая от рабочих, что Ленин выдвигал этот лозунг не только для русских революционеров, но и для революционных партий рабочего класса всех стран, прежде всего, воюющих.

С лозунгом поражения своего правительства был тесно связан большевистский лозунг братания солдат враждебных империалистических армий, который опирался на стихийную революционную инициативу масс. Большевики выдвинули братание солдат как практический лозунг в борьбе за превращение империалистической войны в гражданскую. Революционное значение братания заключалось в том, что оно укрепляло в солдатах сознание интернационального единства трудящихся по обе стороны окопов, приводило к сильнейшему классовому расслоению между офицерами и солдатами, расшатывало силу империалистических армий и развязывало тягу к миру.

В декабре 1916 г. состоялось знаменитое совещание генералов, где командующие фронтами и армиями приводили десятки свидетельств распада и разложения армии. Дезертирство, уход с позиций целых полков, отказы идти в атаку, расправы с офицерами, братание — всё это было налицо к концу 1916 г.

4

Кризис «верхов». Разложение армии было лишь одним, хотя и ярким, показателем общего распада прогнившего полицейского строя в России. Сам двор и правительство представляли собой «царскую шайку», насквозь поражённую цинизмом, развратом, низостью, мерзостью и маразмом, с чудовищным Распутиным во главе этой шайки. Дело дошло до того, что квартира Распутина, который пользовался большим влиянием на царя и царицу, стала «высшим органом власти в России». Там распределялись концессии, оттуда в немецкий генштаб утекали секретные сведения. Ни одно назначение министров и губернаторов не проходило без участия «возжигателя царских лампад» — Распутина.

Распутинщина объединила вокруг себя всю грязь, всё предательство, коррупцию и продажность «высшего общества» в России. Она, как сифилис, разъедала царский режим. Буржуазная историография выдвигает фигуру Распутина, чтобы прикрыть, что вся придворная клика и сами «святыи великомученики» царь и царица представляли собой гнусную, заживо разлагавшуюся камарилью. При дворе подвизались тёмные дельцы, вроде князя Андроникова, организатора спекуляций и крупных афер на военном имуществе и продовольствии. Там орудовали крупные взяточники, казнокрады и шпионы, типа Манасевича-Мануйлова, секретаря Распутина.

Не лично Распутин, а распутинщина — мракобесие, изуверство, умственное убожество и полное моральное разложение, нашедшие в Распутине своё яркое выражение, — вот что характеризовало режим Романовых. Как и все гибнущие эксплуататорские режимы, растущей катастрофе царизм смог противопоставить только новые репрессии и усиление без того каторжных порядков (не то ли сегодня делает фашистское правительство России?). Правительство разгоняет последние остатки профсоюзов. Промышленные города очищались полицией от «подозрительных» по революционности элементов. Тюрьмы были переполнены. Партия большевиков была загнана в глубокое подполье. Но министры всё равно не справлялись с разрухой. Их стали смещать. Началась министерская чехарда. За два года войны сменилось четыре председателя Совета министров, шесть министров внутренних дел, три военных министра, три министра иностранных дел. Назначение министров и распределение портфелей часто зависело от рекомендаций тёмных проходимцев из «кружка Распутина».

Но ни частые смены министров, ни «денные и нощные» молитвы «возжигателя» — ничто не помогало. Страна и армия всё больше революционизировались. Старые противоречия разгорались с новой силой, создавая и накапливая элементы революционной ситуации.

Общая разруха с особой силой выразилась в продовольственном кризисе осенью 1916 г. Резко упал подвоз хлеба в города. Петроград ежедневно получал только 1/3 вагонов со снабжением. У продовольственных магазинов выросли огромные очереди — «хвосты». Обыватели собирались задолго до рассвета, простаивали ночи, а утром голодный паёк доставался только части ожидающих. Бесконечные «хвосты» играли роль стихийных митингов и заменяли собой революционные прокламации. Тут же население обменивалось новостями. Нередко в очередях выступали агитаторы, которые разъясняли, кто и почему создал нехватку продовольствия. Настроение широких масс быстро подымалось. Жандармы докладывали в Петербург: «Умы встревожены. Недостаёт лишь толчка, дабы возмущённое дороговизной население перешло к открытому возмущению».

Правительство пыталось внести успокоение в народ. Министр земледелия граф Бобринский выступил с разъяснениями, пытался «кормить соловья баснями», но его беседы с газетчиками только дали пищу для нового возмущения в массах. Стало известно, что продовольственную политику в голодной стране ведёт крупный помещик, известный сахарозаводчик, миллионер, чуждый и враждебный народу.

Большевики разъясняли трудящимся, что для устранения дороговизны и спасения от надвигающегося голода нужно бороться против войны, против всей системы насилия и хищничества.

Буржуазия, предчувствуя нарастающую грозу, всё сильнее «стучалась в дверь к самодержавию». Теперь царизм был нужен капиталистам не только для продолжения войны до победы, но и для борьбы с революцией. Буржуазия признавала, что страна доведена бездарным правительством до революции, но при этом призывала «не усердствовать» в борьбе с ним. Буржуазные партии, кадеты и прогрессисты, эти недавние оппозиционеры, говорили уже не о борьбе с правительством во имя войны, а о помощи ему в борьбе с революцией.

Но царская монархия уже не могла справиться ни с тем, ни с другим. Тяжёлые поражения на фронте, развал снабжения армии показывали, что царизм не способен вести победоносную войну. Непрерывно растущая разруха в хозяйстве говорила о его бессилии вывести страну из тупика. После петроградской стачки 25–26 октября буржуазии стало ясно, что делать ставку на царское правительство больше нельзя. Дума открыто обвиняет царских министров в коррупции, измене и предательстве. Правительство должно уйти, уступив власть буржуазии, — вот главный лозунг кадетов. Буржуазия требовала уже не «министерства доверия», а ответственного правительства, которое будет отвечать не перед царём, а перед Думой. Такое правительство, по мнению капиталистов, сможет подавить революцию и продолжить войну. Остроту своей борьбы за власть буржуазия объясняла не «принципиальной» враждебностью к царскому режиму, какого между эксплуататорами и быть не может, а угрозой революции.

Выступление буржуазного прогрессивного блока встретило поддержку и среди крайне правых. Правительство и окружение царской семьи критикуют черносотенцы. Даже Государственный совет, в котором сидели наиболее преданные престолу помещики и дворяне, — даже эта палата сановных реакционеров принимает в ноябре резолюцию о смене правительства. Съезд объединённого дворянства заговорил о «тёмных силах» вокруг царя и о создании нового правительства. Правда, дворянская резолюция указывала, что новое правительство должно отвечать перед монархом, но и в таком виде выступление помещиков — главной опоры самодержавия — говорило о расколе между правящей верхушкой и её классовой опорой. С другой стороны, осенью 1916 г. помещики повторяли лозунги прогрессивного блока, тогда как годом ранее, осенью 1915 г., они встречали этот блок в штыки. Так образовалась трещина, куда устремилось недовольство масс, так колебалась почва под ногами у господствующих классов страны.

Самодержавие уже не могло править по-старому. Оно оказалось перед выбором: либо продолжать войну и столкнуться с восстанием рабочих и крестьян, либо пойти на мирную сепаратную сделку с немцами и тем самым смягчить революционное недовольство в стране. Но в последнем случае царизм неизбежно сталкивался с интересами буржуазии, которой война была нужна как неиссякаемый источник прибыли, как путь к завоеванию новых рынков и сфер влияния. Тем не менее, царь и его окружение решили покончить с войной, полагая, что с сопротивлением буржуазии всё же справиться будет легче, чем с восстанием народных масс.

Но открыто объявить о своём решении царизм не мог. Слишком возбуждены были буржуазные круги, да и буржуазия союзников, кровно заинтересованная в продолжении Россией войны, с нарастающим недоверием следила за политикой самодержавия.

Дело в том, что в ходе войны русская буржуазия не раз пыталась обратиться к англо-французским империалистам с жалобами на «стеснения в патриотической работе». Иностранных капиталистов интересовала не только царская армия, без которой нечего было и думать о победе над Германией. В ряде решающих отраслей — металлургии, химии, топливе, большая часть российской промышленности принадлежала иностранному капиталу. Поэтому английская и французская буржуазия была заинтересована в бесперебойной работе этой промышленности «на оборону», поскольку это обеспечивало огромную прибыль, которая потоком текла в карманы иностранных капиталистов. Нельзя забывать и о миллиардных займах, которые Англия и Франция предоставили царизму для ведения войны. Царское правительство должно было бесперебойно выколачивать из населения проценты по этим займам и отправлять их в лондонские и французские банки.

Поэтому чем больше Россия терпела поражений, чем тяжелее становилось положение внутри страны, тем бесцеремоннее английские и французские империалисты вмешивались в действия русского правительства. Дело дошло до того, что французский посол М. Палеолог вполне допускал убийство Николая II ради продолжения Россией войны с Германией и верности союзникам.

В таких условиях царизм был вынужден маневрировать. Царь уволил премьера Штюрмера, которого буржуазия обвиняла в измене. Новым премьером стал Трепов, крупный полтавский помещик, связанный с буржуазией. Чтобы успокоить Думу и помещиков, Трепов сразу же заявил, что союзники отдадут Константинополь (т. е. турецкие проливы, закрытые для России в 1911 г.) России, если она будет воевать «до победного конца». Царизм рассчитывал на временное упокоение буржуазии и тесно связанных с нею помещичьих кругов, чтобы позже взять «новый» курс: разогнать Думу, разогнать «союзы» — буржуазные организации, заключить сепаратный мир с Германией, выбрать новую, «ручную» Думу, сосредоточить всю полноту власти в руках одного «полномочного лица» и всеми силами наброситься на революционное движение в стране. Таков был план царской клики.

Пути к сепаратному миру с Германией царизм нащупывал ещё с 1915 г., через посредство частных лиц из высшего дворянства. Те же шаги предпринимали и круги, близкие ко двору Вильгельма II, многие из которых состояли в кровном родстве с высшей аристократией России.

Пытаясь развязать себе руки на внешней арене, самодержавие быстро осуществляло свой план внутри страны. В декабре были запрещены съезды Союза городов и земств, а также все политические собрания и организации либеральной буржуазии, вплоть до таких невинных в смысле политики, как общество деятелей печати, общество детских врачей, общество садоводов и т. п.

В ответ буржуазные организации засыпали Думу протестами. Но 17 декабря 1916 г. царь приказал прервать работу Думы до 12 января. По мнению царизма, буржуазная Дума «становится слишком революционной». За это время правительство рассчитывало закончить всю подготовку к выборам в новую Думу. Главным ответственным за разгон Думы и выборы новой назначили А. Хвостова, бывшего министра внутренних дел, большого специалиста по «выборам» и коррупции. Он получил 8 млн. руб. на подкуп прессы, издание литературы, найм типографий и массовки актёров для постановочного выражения любви народа к царю. Из этих денег Хвостов украл около миллиона, но ему это дело простили, так как Хвостов составил «правильную» сводку о том, кого желательно провести в новую Думу. В новую Думу планировалось допустить только депутатов типа Родзянко, крупных капиталистов, мало связанных с французскими банками, а также самых отъявленных черносотенцев вроде Пуришкевича и Маркова 2-го. Таких результатов надеялись достичь, опираясь на крупнейших дворян-землевладельцев и духовенство.

Непосредственный роспуск действующей Думы царь поручал министру внутренних дел Протопопову и его товарищу Маклакову. Им предписывалось действовать решительно, не останавливаясь перед самыми крайними мерами. Царизм считал, что внутренний враг, т. е. революционные массы, «опаснее всех Германий», что свои подданные вреднее неприятеля. Эта мысль руководила всей деятельностью царской клики.

Чтобы обеспечить свой план, царское правительство в феврале 1916 г. обращается к Австрии с предложением мира на очень выгодных для Австрии условиях. Но смутные сведения о заговоре царизма и новом повороте внешней политики царского двора подымают буржуазию на дыбы. Империалисты Англии и Франции немедленно поддерживают русских капиталистов и Думу как их политический орган. Заключение Россией сепаратного мира с Германией и Австрией делало почти невозможной победу над Германией. Русская армия приковывала к себе огромные силы противника, и выход её из игры грозил катастрофой и путал все карты союзных империалистов.

Заручившись поддержкой правительств Англии и Франции, русская буржуазия пытается провести дворцовый переворот — сменить бездарного царя и посадить на трон своего ставленника. Суть плана была в том, чтобы, не прекращая войны, усилить борьбу с нарастающей революцией. Для исполнения переворота организуется два кружка. В первый вошли, в основном, военные, которых возглавил генерал Крымов, сторонник Корнилова. Заговор буржуазии одобряли и наиболее толковые царские генералы, Алексеев, Рузский, Брусилов, ближе других помещиков связанные с крупным капиталом.

Второй кружок заговорщиков — «политический» — состоял из депутатов Думы. Некоторые из этих заговорщиков потом войдут в состав Временного правительства. Общий план заговора буржуазии состоял в следующем. Свергнуть царя Николая, царицу-немку заточить в монастырь, императором сделать малолетнего царского сына Алексея, а до его совершеннолетия регентом, фактическим правителем назначить «Мишку», брата царя, великого князя Михаила Александровича. «Мишка» был давно связан с высшими представителями русского банкового капитала, а в империалистических кругах Лондона и Парижа его рассматривали как наиболее подходящую фигуру на русский престол. В качестве первого шага государственного переворота намечалось убийство Распутина. В ночь с 17 на 18 декабря 1916 г. Распутина пригласили на квартиру к князю Ф. Юсупову, где Пуришкевич вместе с Юсуповым шестью выстрелами прикончили «старца».

У высокопоставленных заговорщиков, вышедших из той среды, которая создала и вырастила распутинщину, был расчёт, что после убийства Распутина царь одумается, откажется от мира с Германией и будет слушать капиталистов. Но царь бросил Ставку и приехал в столицу. Было решено продолжать выполнение плана, но от разгона Думы самодержавие пока отказалось, заменив его отсрочкой заседаний Думы до 14 февраля. Царизм боялся не столько недовольства буржуазных верхов, сколько быстрого нарастания революции в низах. Разгон Думы мог стать легальным поводом для выступления масс.

Новая отсрочка была воспринята буржуазией как завершение похода правительства против Думы. Стало известно, что царь подписал три указа, не проставляя даты: первый — о разгоне Думы, второй — об отсрочке её работы до окончания войны, третий — об отсрочке на неопределённое время. Это подтолкнуло буржуазный заговор действовать быстрее и решительнее. В столице были собраны наиболее влиятельные деятели обуржуазившегося дворянства и буржуазных кругов. Было решено, что Самарин, председатель съезда объединённого дворянства, попросит аудиенции у царя, чтобы сообщить ему сложившееся положение вещей. Одновременно было решено захватить императорский поезд по дороге между Ставкой и Царским селом, принудить царя к отречению, немедленно арестовать царское правительство, а затем объявить о перевороте и о составе нового правительства, опираясь на верные части Петроградского гарнизона.

Самое горячее участие в подготовке буржуазного переворота принимала союзная дипломатия. Правительства Англии и Франции считали, что только государственный переворот может предупредить революцию и «спасти» Россию для продолжения войны.

Оба заговора с целью предупредить революцию в России созрели. Заговорщики с обеих сторон спешили выполнить свои планы без помощи масс и до того, как народ разберётся в этой политике. Но революция опередила и удар самодержавия, и дворцовый переворот. Пока буржуазия и самодержавие возились друг с другом, на улицу против них вышли рабочие и крестьяне, ненавидевшие и буржуазию, и царизм.

В 1917 г. начался резкий подъём забастовочного движения. Суровая зима с 1916 на 1917 гг. принесла рабочим и трудящимся новые лишения. Подвоз хлеба в обе столицы почти прекратился. Цены на все предметы потребления резко прыгнули вверх. В очередях начались выступления протеста. Голодные люди не раз громили булочные и другие продовольственные магазины. Особую активность проявляли женщины. Московская охранка правильно отмечала в те дни: «Матери семейств, изнурённые бесконечным стоянием в хвостах у лавок, исстрадавшиеся при виде своих полуголодных и больных детей… сейчас гораздо ближе к революции, чем господа Милюковы и К^о, и, конечно, они гораздо опаснее, так как представляют собой тот склад горючего материала, для которого достаточно одной искры, чтобы вспыхнул пожар».

В январе 1917 г. быстро идёт на подъём забастовочное движение. За январь по всей стране бастовало более 200 тыс. рабочих. Таких стачек не было за всё время войны. В столицах создалось крайне напряжённое положение. Города были полны слухов один хуже другого. Обыватели заготовляли продукты на случай полного прекращения снабжения. Среди рабочих усиливается идея всеобщей политической стачки.

К рабочему движению примыкает деревенская беднота. Непрерывные мобилизации и постоянные реквизиции скота и хлеба вконец разорили хозяйство большей части трудящихся крестьян. Промышленный кризис лишил деревню спичек, сахара, соли, керосина, железных изделий и т. п. Хлеба едва хватило до середины зимы. С новой силой вспыхивает ненависть к помещикам и кулакам. Во многих районах усиливается крестьянское движение против войны. В деревнях отказывались от явки по призыву, говоря: «Правительство всех не перевешает, а немцы сумеют всех перебить или перекалечить».

В такой обстановке царское правительство категорически отказывалось идти на уступки не только либеральной буржуазии, но и той части высшей аристократии (вроде Юсупова, Трубецкого, фон Валя и пр.), которая была готова поделиться властью с буржуазией в минуту опасности. Царизм мобилизует все силы. Полиции выдаются пулемёты, охранка хватает всех «подозрительных», часто не разбирая своих и чужих. Петроградский военный округ выделяется из Северного фронта в особую боевую единицу — в личный округ царя. Командующего округом генерала Хабалова наделяют чрезвычайными полномочиями. Правительство занимает позицию беспощадной борьбы с революцией.

Заговор буржуазии разваливается, его участники трусливо разбегаются, предавая друг друга. Меньшевики всеми силами отговаривают рабочих от демонстраций — тем самым, буржуазия упрашивала царя пойти на небольшие уступки, чтобы предупредить более решительные требования народа. Меньшевики считали, что буржуазия должна возглавить революцию, свергнуть царя и взять власть. Но организатором и вождём надвигавшейся Февральской революции выступил русский рабочий класс и его партия большевиков.

Продолжение будет.

Подготовил: РП.