Как я стала коммунистом

Все мои товарищи, кого я знаю, прежде чем стать коммунистами, находились в плену каких-нибудь буржуазных заблуждений. К коммунизму они пришли, очищая свое сознание, выкорчевывая из него буржуазные иллюзии.

Таким же путем шла и я.

Когда началась перестройка, я была подростком. То воспитание, которое мое поколение получало в советской школе, уже нельзя было назвать коммунистическим.  Социалистические устои нашего общества к тому времени были сильно подорваны. В школе говорились по-прежнему слова  о социализме, о том, какая высокая честь быть пионером, комсомольцем, о том, что мы – смена наших отцов и продолжатели их дела. Но эти слова говорились уже по привычке, по обязанности. Слова остались, а их огонь и дух исчез.

Я это чувствовала. Я читала книги о большевиках и революционной борьбе,  о Гражданской и Великой Отечественной войне, о первых десятилетиях социализма,  о прежних пионерах и комсомольцах. И я понимала и видела, что что-то сломалось, что происходит что-то не то.  Тогда уже наше общество в сильной мере было охвачено антисоциалистическими, обывательскими настроениями.  Сформулировать это я тогда еще не могла. Но сравнивала прочитанное в книжках с тем, что видела вокруг себя. В книгах, где описывались первые десятилетия социализма, любой антиобщественный, эгоистический поступок тут же вызывал резкое неприятие, массовое осуждение и возмущение советских людей. Попробовал бы кто-нибудь совершить   несоциалистический поступок, поставить свои интересы выше интересов общества!  Против него – в лице отдельного коллектива — тут же поднималось все советское общество и безо всяких церемоний ставило его на место.

А в той действительности, в которой я жила, уже происходило наоборот. Там над теми,  кто был «слишком сознательным» (то есть, искренне думал об интересах общества, считал, что они важнее личных) – смеялись и издевались.

Там, даже если человек верил, что надо думать прежде всего об обществе — он не решался говорить об этом вслух, словно бы стеснялся. Омещанившаяся толпа принимала это насмешливо-презрительно, даже враждебно. «Надо, же, какой сознательный!» – говорили такому. «Сознательный» звучало в устах обывателя издевательски, все равно как «дурак». Иногда раздавались голоса этих сознательных людей, но они оставались в одиночестве и глохли. Издевательские мещанские голоса их тут же перекрывали.

Почему все это происходило, я не понимала. И когда в перестройку либеральная пропаганда начала внушать, что социалистическая идея себя исчерпала, что социализм завел нас в тупик – я поверила в это. Я не понимала тогда, что не социализм виноват во всех бедах – а его разрушение, отступление от него.

И множество пошлых и дешевых, откровенно лживых либеральных мифов я тогда, не задумываясь, принимала за чистую монету. Например, я верила, что в капитализме люди свободней, потому что там «каждый, если захочет, может  иметь свое дело». (То есть, я разделяла буржуазную ложь, что только тот человек свободен, кто стал капиталистом, буржуазным собственником, и живет грабежом чужого труда.)

Я верила, что «общее – значит, ничье», а надо, чтобы пришли хозяева, эффективные собственники. (То есть, чтобы достояние всего народа растащили и прибрали к рукам алчные деляги). Я верила, что социалистическое общество, основанное на коллективизме – было обществом тоталитарным, и в нем личность была стерта, а в капиталистическом, основанном на индивидуализме, личность процветает. Что социализм – это искусственный строй (потому что основан на сознательном стремлении людей к улучшению жизни и на разумной организации общества), а капитализм – естественный (потому что основан на слепой наживе и эгоизме).

И еще много подобной пошлой лжи я тогда принимала на веру. Теперь мне стыдно это вспоминать.

Буржуазная пропаганда поймала нас, мое поколение и старшие поколения потому, что мы не знали, что такое капитализм. У нас не было своего опыта. А опыту прадедов мы уже не верили. Над этим тоже как следует поработала буржуазная пропаганда. Либеральные идеологи лезли из кожи вон, чтобы представить капитализм в самом заманчивом виде. Я помню, что наша соседка приходила и показывала западногерманский журнал «Бурда». Там были в изобилии яркие, мастерски сделанные фотографии головокружительно-красивых, шикарных одетых женщин. Виды домов снаружи и изнутри, спальни, кухни, кабинеты, мебель, занавеси, обои, ковры, сервизы – все сверхроскошно, богато, комфортно.

— Вот как люди живут на Западе! – говорила соседка. Мы ахали и качали головой. Мы действительно верили, что все люди на Западе живут в таких домах и одеваются в такие наряды. Тогда мы не знали, что такое коммерческая реклама. Чтобы сделать эти фотографии, были вложены огромные деньги, работало целое рекламное агентство. А мы рекламные фотографии принимали за повседневную жизнь западных людей. Хитрую ложь рекламы мы принимали за правду капиталистической жизни. Мы решили, что капитализм – это рай обетованный. Рай комфорта, культуры, красивой, легкой и приятной жизни.

И хотя в газетах нам продолжали говорить о неравенстве в капиталистических странах, о том, что богатство одних там за счет нищеты других, о преступности, наркомании, проституции, об эгоизме и цинизме, разъедающем западное общество, о безнравственности капиталистического образа жизни. Но мы пропускали это мимо ушей, считали, что это «пропаганда», что нас просто пугают. Тем более что и среди интеллигенции и верхов начинали все громче звучать уже и другие голоса. О том, что с капстранами надо всесторонне сотрудничать, что немало хорошего у них можно взять. Интеллигенция начинала смотреть на Запад все более холопски, и внушала такое отношение обществу.

Девяностые годы для меня, как и для многих наших граждан, были годами отчаянного барахтания и судорожной борьбы за выживание. На грани голода и нищеты. Ничего не приходило в голову, кроме мыслей о насущном куске. Не было сил думать об устройстве общества, все силы уходили на то, чтобы не пойти ко дну, чтобы элементарно выжить.

К концу девяностых-началу двухтысячных стало получше, по крайней мере голод уже не угрожал. Появилось время оглянуться вокруг. Появились мысли. Я раскрытыми глазами посмотрела на общество, в котором мы все оказались. И — опять-таки как многие мои сограждане — поняла, что нас жестоко и страшно обманули. Под заманчивой и красочной оберткой нам подсунули яд.

Как и почему это случилось? Почему мы поверили в обман, почему охотно проглотили яд? Что произошло? Кто виноват? Ответов на эти вопросы у меня не было. Я ничего не понимала. Я пыталась понять, искала ответы. А у кого найти, если большинство наших граждан так же ничего не понимали, как и я?

Многие к тому времени уже увидели, какая это подлая отрава – либерализм. Но заменили один яд на другой, из одного болота полезли в другое, такое же вязкое и вонючее. Я говорю о национализме, монархизме, православно-великодержавном патриотизме и прочей подобной мерзости. Немалая часть моих соотечественников, разочаровавшись в «либеральных ценностях», рысью побежала под знамена нового черносотенства.

Я тоже влезла в болото православно-имперского патриотизма. Ходила в церковь и участвовала в «Русских маршах». При этом еще и вступила в КПРФ. Не потому, что стала сторонницей социализма, а потому что мне, при моих тогдашних имперских настроениях, нравилось, что Советский союз «был великой державой» и «нас тогда все боялись».

Из этого видно, что, хотя я вступила в КПРФ, от коммунизма я была крайне далека. И даже в разговорах с моими новыми однопартийцами, кпрф-никами (тогда я думала, что они и есть коммунисты, раз сами так себя называют) – я ругала советский строй, обвиняла большевиков в том, что они «развязали братоубийственную гражданскую войну», «разрушили державу», «искореняли веру», «уничтожали русскую нацию» — и прочее в этом же духе. Вся эта чушь и мерзость крепко засела в мозгах в той националистской, православно-великодержавной среде, с которой я тогда общалась.

Кпрф-ники возражали на мои нападки, но как-то неуверенно. Они словно бы оправдывались и извинялись за то, что произошла революция. У них не было той непримиримости и твердой веры в правоту своего дела, какая была у большевиков.

И только один человек всегда твердо отстаивал коммунизм, революцию и дела большевиков. Его речь отличалась большой убежденностью. Это был первый секретарь горкома, товарищ Глебченко. В ответ на мои нелепые обвинения и ожесточенные нападки он всегда умел ясно и убедительно указать мне, в чем я была неправа. Он указывал на какой-то простой факт, который менял все дело, показывал вопрос с такой стороны, о которой я до этого не задумывалась. И я видела – что он сразу бил в цель, он улавливал суть, главное – а я замечала только то, что на поверхности. Говорил он всегда очень хорошо – ясно, понятно, короткими и энергичными фразами. Речь его отличалась убежденностью, но при этом никакой высокопарности и декламации не было. Как человек он иногда был резок и горяч, но ко мне относился очень доброжелательно, и разъяснял мне мои заблуждения спокойно и терпеливо.

Всем этим товарищ Глебченко напоминал мне прежних коммунистов – честных, твердых и беззаветно преданных своей идее. О таких я читала книги в советское время. Кроме того, было видно, что он очень мало думает о себе. И хотя выглядел всегда подтянутым и опрятным, как человек, привыкший к дисциплине, но одежду носил скромную, чтобы не сказать больше. Я знала, что у него дочь с детства прикована к постели. Но ни одной жалобы на судьбу, ни одного слова о своем несчастье я от него никогда не слыхала.

Внутренняя сила, чистота и искренность этого человека внушила мне огромное уважение. В сравнении с национал-патриотами, которых я знала, он очень выигрывал. В нем была резкая простая прямота, а в них – столько высокопарности и самодовольства. Я тогда впервые почувствовала, что в этих фразах навзрыд про «Русь-матушку» есть какая-то гниль и фальшь.

Преисполнившись таким уважением к товарищу Глебченко, я стала по-другому относиться и к коммунизму. Теперь я меньше спорила с товарищем Глебченко, а больше задавала вопросы и слушала. Его беседы стали для меня жизненной потребностью. Я уже приняла коммунизм, восхищалась революцией и мечтала о ней. Любовь к Октябрю была заложена во мне со школьной скамьи. Ее на время погасила перестроечная клевета, а общение с товарищем Глебченко стало для меня противоядием от клеветы, смыло с революции всю нанесенную на нее грязь.

Только в церковь я продолжала ходить по-прежнему. За почти десять лет я привыкла к этому. Человек привыкает – к еженедельным воскресным службам,  к запаху ладана, к той атмосфере, которая царит во время церковных ритуалов, и всего этого потом начинает не хватать. Мне нравились песнопения, иконы, архитектура церковная. Кроме того, я тогда думала, что коммунизм и христианская религия не противоречат друг другу и их можно совместить. Коммунисты хотят построить справедливое общество – и религия тоже стремится к добру, к благу, учит людей жить по правде. Так я думала тогда.

С православием я разошлась из-за коммунизма. Я поняла, что православная церковь люто ненавидит революцию и коммунизм.

И, поняв это – я тут же возненавидела церковь и религию. Это были враги революции — значит, мои враги.

Раньше я думала, что церковь стоит за правду. Но в Октябре семнадцатого года бедные, задавленные и ограбленные поднялись против грабителей и кровопийц, поднялись против вековой неправды. А русская православная церковь ополчилась против людей, восставших за правду, объявляла их злодеями и проклинала. Значит, она стоит на стороне угнетателей. И теперь она тоже пресмыкается перед богатыми и стоит горой за их власть. Значит, отныне у меня с ней нет ничего общего.

Теперь, когда я окончательно определилась и уже твердо знала, что правда – в коммунизме, я думала – как его добиться? Каким путем идти к нему? Как за него бороться, и потом, когда победим, как его защищать, чтобы нас снова не обманули и не загнали в капитализм? И будет ли тот, новый социализм во всем похож на прежний, или он будет другой? Я также пыталась ответить на вопрос, на который у меня все еще не было ответа: что же все-таки случилось? Почему рухнул Советский Союз? Что такое была перестройка?

Об этом я говорила с товарищем Глебченко и с другими членами горкома.

Что касается меня, то я все чаще думала, что у нас только один путь – тот, которым пошли большевики в семнадцатом году. Только революцией можно изменить общественный строй. Другого пути нет.

Но что это за путь, я не знала. Все было еще довольно смутно. Ленина я тогда еще не читала. Я не знала, а только ощущала, что должно быть именно так.

Я высказала свои мысли товарищу Глебченко. Он сказал мне, что в семнадцатом году было другое. Тогда, сказал он, иначе было нельзя. Такая была историческая  обстановка. Поэтому большевики были правы, что пошли путем революции. А у нас иная обстановка. Например, мы теперь можем победить на выборах. Лучше победить таким путем, без вооруженной борьбы и без кровопролития. Просто нужно убедить людей отдать свои голоса за нас, т.е. за КПРФ. Поэтому наша главная работа теперь – сделать все, чтобы партия победила на выборах.

В первый раз слова товарища Глебченко не показались мне убедительными. До сих пор после разговора с ним я исполнялась сил и решимости, и мое уважение к этому человеку еще больше крепло. А этот разговор меня смутил. Что-то в словах и голосе товарища Глебченко мне не понравилось. Слышалось что-то неискреннее, как будто это говорил не он. Я даже удивилась, что такой опытный и трезвый человек, как он, может верить, что можно так легко и просто победить капитализм. В Гражданскую войну эта гадина яростно сопротивлялась, на все была готова, полыхала ненавистью против Революции до последнего. И потом, когда уползла за границу, эта гадина  продолжала шипеть и брызгать ядом. А мы теперь победим на выборах – и капиталисты смирятся и сразу отдадут нам власть? Что-то тут не так.

С тех пор эта мысль – что что-то не так, так и засела у меня в голове. Однако я слишком уважала товарища Глебченко и привыкла доверять ему. Кто знает, думала я, может быть, он и прав. Если можно победить таким путем, более легким, без крови и жертв – то разве я против? Разве я хочу смертей и крови?

И так некоторое время я работала в нашем горкоме и делала ту работу, которая, по словам товарища Глебченко и других членов горкома, была теперь самой важной. Самой нашей важной работой было – раз в году участвовать в выборах, а все остальное время готовиться к ним. Мы проводили митинги, раздавали газеты у проходных, разносили по домам. А проверкой нашей работы, нашим главным экзаменом, по словам товарища Глебченко, были выборы. Если за нас хорошо проголосовали, значит – мы работали хорошо, проголосовало мало – работали плохо.

Если голосов на полтора-два процента было больше, чем в прошлом году – это означало, что мы работаем хорошо, что мы добились успеха. Это был повод для удовлетворения. Надо работать еще лучше, говорили руководители горкома, чтобы в следующем году за нас проголосовало еще больше. Так мало-помалу наберем столько голосов, чтобы иметь в Думе большинство. Ну, а тогда уже будет легко все изменить. У руководства КПРФ есть план, как возродить страну, вернуть ей прежнюю мощь и даже восстановить Советский Союз. Главное — получить большинство в Госдуме.

А для этого надо опять-таки готовиться к выборам, надо еще лучше работать, еще больше выкладываться.

Иногда я верила, что действительно делаю нужное дело с товарищами, помогаю борьбе за социализм. Тогда я была счастлива. Но все чаще мне казалось, что мы делаем не то, бегаем по кругу.

Какая польза для социализма, думала я, что мы уже больше десяти лет из года в год бесплодно участвуем в выборах? Уже привычно, как по ритуалу, занимаем второе или третье место, восседаем в Думе, предлагаем какие-то законы, их привычно отклоняют, а наши депутаты после этого сидят с видом людей, которым не в чем себя упрекнуть: мы, мол, предложили хороший закон, наша совесть чиста; вы его не приняли – что ж, пеняйте на себя!  Но на себя никто не пенял, все шло по прежнему: бедные в нашей стране беднели, богатые — богатели.

Все это походило на давно затверженный сценарий, на игру, в которой роли распределены и уже привычны всем участникам.

Все это – бесполезно, все это ни на шаг не приближает нас к социализму. Так зачем же руководство КПРФ заставляет людей тратить бесполезно силы и время? Почему все эти рядовые члены КПРФ из года в год суетятся, напрягают силы, бегают с газетами, собирают подписи, если результат от этого только один – что Зюганов и прочие партийные лидеры, которые десятилетиями восседают в Думе, получили возможность просидеть там еще несколько лет? Все эти наши думские парт-вельможи, во главе с Зюгановым, стали для меня непереносимы.

Вдобавок мне пришло в голову, что наша работа не только бесполезна – но просто вредна для дела социализма. Участвуя в выборах и заседая в Думе, мы подыгрываем власти, помогаем ей создавать видимость демократии. Мы успокаиваем людей, уверяя их, что они борются за социализм, и заставляем попусту тратить силы и время. А они вместо этого могли бы действительно делать что-то стоящее, бороться за социализм по-настоящему. Мы обманываем этих людей и отвлекаем их, отнимаем у них время и силы, не даем им заняться настоящим делом.

Это я уже прямо высказывала товарищу Глебченко. Он не соглашался, пытался меня переубедить, иногда раздражался. К этому времени он переменился. Прежде он резко не принимал нашу власть всех уровней, и его отношение к ней было однозначно: это – враги. Теперь он говорил другое – что в некоторых случаях, если это на пользу нашему делу, с властью надо сотрудничать. Меня это поражало. Я недоумевала, как он может такое говорить и так думать, не кто-нибудь, а он, товарищ Глебченко, которого я бесконечно уважала и который был для меня образцом коммуниста. Раньше его слова наполняли меня силой и верой в коммунистическую идею, а теперь вызывали во мне горечь и недоумение. Я говорила ему: можно ли себе представить, чтобы Ленин и большевики в чем-нибудь сотрудничали с царским правительством? Или чтобы Ленин обменивался комплиментами с Николаем Вторым, как Зюганов с Путиным?

Глебченко говорил, чту нас другая обстановка и начинал оправдывать Зюганова – говорил, что Зюганов борется с Путиным и вообще очень много делает. Постоянно предлагает законы, которые помогут России встать на ноги, но только их не принимают, потому что у нас нет большинства в Думе. Надо добиваться победы на выборах, получить большинство в Думе, и тогда все будет по-другому.

Словом — та же самая песня, которую я слышала сотни раз.

В это время я начала читать Ленина. Начала сама, никто в горкоме мне этого не советовал, не объяснял, что коммунисту нужно обязательно учиться на ленинских произведениях. Просто мне попался на глаза  отрывок ленинского текста, и меня поразила энергия и точность ленинской фразы. Каждая фраза – как точный выстрел, или как решительный, четкий, неудержимый шаг вперед. И так, читая Ленина, я словно шагала вперед и вперед. Я шагала – и падала ложь за ложью, а я перешагивала, и шла дальше. Это было чувство освобождения. Мне казалось, что я рву какие-то цепи, освобождаюсь из плена. До этого моя мысль двигалась в правильном направлении, но не решалась идти до конца, останавливалась на полпути. Чтение Ленина освобождало мысль от робости, делало ее бесстрашной, учило ее идти до конца.

Ленин ясно и твердо говорил: к коммунизму есть только один путь – революция. Все другое — ложь. Особенно меня поразило, что и в его время были такие, которые говорили, что со времени Маркса прошло пятьдесят лет и теперь все изменилось. Потому, мол, можно обойтись без революции, можно прийти к социализму «цивилизованным» путем – например, через парламент. Ленин боролся с такими и разоблачал их как лжецов и предателей.

Я поехала с книгой Ленина в горком и показала товарищу Глебченко и остальным. Я показала им ленинские сочинения, где он говорит, что буржуазия никогда не отдаст власть добровольно, она будет сопротивляться до последнего. И показывала им это своими словами на примере наших дней: весь государственный аппарат работает на буржуазию, у них в руках суд, армия и полиция. Они все это и создали только с одной целью – чтобы охранять свою власть и богатства. Так неужели, если мы случайно победим на выборах – они нам так сразу отдадут власть, откажутся от своих капиталов? Это наивная чушь. Буржуазия наплюет на любые выборы, которые ей невыгодны. Она проводит выборы только с одной целью – укрепить свою власть. Буржуазия никогда не отдаст власть и капиталы добровольно, ее можно заставить только силой.

Но выдержки из Ленина ни на кого не произвели впечатления. Опять стали говорить, что Ленин был прав для своего времени, а теперь все другое, и даже буржуазия уже другая. Чем другая, мне не объяснили, но заверяли, что теперь буржуазия не будет сопротивляться, и мы можем с ней договориться, решить все миром.

Выходило, что в семнадцатом году помещики и капиталисты ради своих капиталов были готовы на все, начали войну, которая разрушила и испепелила страну, сопротивлялись дико, до последнего. А теперешняя буржуазия такая цивилизованная, что уже не будет бороться за свои капиталы – наоборот, только и ждет, чтобы их у нее отобрали.

Они формально признавали правоту Ленина, не спорили с ним, а на деле его отрицали и отвергали ленинский путь.

Ленин говорил одно, КПРФ – противоположное. Кого слушать? Я стала слушать Ленина.

Чем больше я читала Ленина, тем яснее мне становилось, что КПРФ не имеет ничего общего с коммунизмом. С такими, как кпрф-ники, Ленин всю жизнь боролся, говорил о них с гневом, называл прислужниками буржуазии, перебежчиками и соглашателями. Когда он разоблачал тогдашних оппортунистов, высмеивал их беспринципность, трусость и двуличие, и угодливость перед буржуазией – передо мной как живые вставали наши кпрф-ники.

С КПРФ все было для меня решено. И я стала искать – где настоящие коммунисты, которые признают ленинский путь и готовы идти этим путем. В социальных сетях десятки левых групп и движений. Но, как говорится – много призванных, но мало избранных. Все эти группы с первого взгляда сильно напоминали КПРФ. Это мне не годилось. На сайте «Рабочий путь» я обнаружила статьи, по содержанию и духу созвучные с ленинскими произведениями. Здесь товарищи именно отстаивали ленинский путь и боролись с теми, кто его отрицал или искажал.

Это были мои единомышленники, у нас было одно дело, и я стала работать с ними.

Теперь уже мне без всяких сомнений ясно, что КПРФ – враг коммунизма, и мой долг, как коммуниста, бороться с ней и разоблачать ее. Я презираю и ненавижу эту подлую организацию и ее подлое дело. Но у меня нет вражды, например, к работникам нашего горкома, которых узнала по тогдашней совместной работе. Это в большинстве своем хорошие, простые и честные люди. Они искренне хотят, чтобы вернулся социализм. Они верят, что борются за социализм, хотя на самом деле борются за думское кресло Зюганова. А Зюганов дурачит весь свет, что будто бы у рабочего класса России есть своя коммунистическая партия. И помогает буржуазии дискредитировать коммунизм и создавать впечатление, что коммунисты – это старые дураки, которые от нечего делать бегают с плакатами и устраивают бесполезные митинги.

А к товарищу Глебченко я, несмотря ни на что, отношусь с благодарностью. Что ни говори, но благодаря ему я стала коммунистом. Если бы такой человек, с такой внутренней силой и энергией, и такой обаятельный по своим личным качествам, присоединился к настоящей борьбе за коммунизм – он бы горы свернул. До зубовного скрипа обидно, что он погряз в поганом кпрфовском болоте.

Может быть, мой рассказ послужит товарищам. На моем примере видно, что даже самый теоретически беспомощный, оболваненный буржуазной пропагандой человек, каким я была, может встать на правильный путь и пойти к коммунизму — лишь бы только он стремился найти правду.

А значит, для нас опять, как во времена Ленина, стоит главный вопрос – вопрос охвата и перевоспитания таких людей правильно организованной, продуманной пропагандой.

И. Ту-ва

Как я стала коммунистом: 2 комментария

  1. Замечательная стать. Но, увы, путь такой не для всех. Он предполагает, что идущий по нему критически мыслит, ищет. А как быть с теми, кто верит? Верит всему, что говорят по ТВ, радио, пишут в вале газет и журналов? Как заставить человека думать? Или как научить? Как заставить не выбрасывать листовку или газету, если на ней написано «коммунистическая»? Ведь сколько же, наверно было потрачено, чтобы зделать слово «поропаганда» синонимом слова «лож»!

  2. Наша Родина СССР, была Великой Страной…
    Но то, что случилось в ужасном 1991 годе обрекло на несчастья людей…
    Я очень рад, что в нынешней России есть еще сознательные и неравнодушные люди, которые борются за нашу Родину и хотят прийти к Советской Власти. Надеюсь наступит время когда мы прийдем к честому, культурному и справедливому строю.
    Да здравствует Великий Октябрь. Да здравствует наша Советская Родина СССР, которую строили наши деды и зашишали от корочневой чумы и спасали весь мир…
    Слава Советскому Народу.
    Виктор.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

С правилами комментирования на сайте можно ознакомиться здесь. Если вы собрались написать комментарий, не связанный с темой материала, то пожалуйста, начните с курилки.